Волчица остановилась далеко от загона — запаленная, усталая. Долго терлась о траву, очищаясь от засохшей крови, лизала избитые лапы, то и дело отрываясь, прислушиваясь. Потом села, задрала к звездному небу остроносую морду и замерла. Огненные сполохи зарниц, свидетельницы далеких гроз, отразились на мгновение в ее глазах. Волчица раскрыла пасть, ее горло начало подергиваться, как вдруг ночной ветерок донес запах — запах того человека, что забрал из ее норы волчат. Двух, задушенных, она нашла у овечьего загона, а запах третьего потерялся на проселочной дороге. И вот сейчас возник вместе с запахом человека.
Волчица почувствовала боль в набухших сосках, прыгнула за куст. Мимо, загнанно дыша, прошел человек с тяжелой ношей на плечах. От него пахло человеческой кровью, падалью. Вздыбила волчица шерсть, оскалила клыки и двинулась следом.
У последних кустов она затаилась. Неподалеку суетился ее враг. Он засыпал землей свою ношу. Неуверенность была в его движениях, и, почувствовав эту неуверенность, волчица подобралась ближе. Ее волчонок где-то здесь, совсем рядом. Но память о недавних выстрелах и вечный страх перед могуществом двуногих удерживали ее от прыжка.
Человек резко наклонился, тотчас под ним взвизгнул волчонок, и волчица решилась. Присев на мгновенье, она прянула вперед, вверх. Удар грудью, и клыки впились в шею врага. Звонко треснули пистолетные выстрелы… Волчица, прихрамывая, уходила в темноту, за ней бросился волчонок. А человек, шатаясь и падая, повернул прочь от поселка…
I
Дверь купе с шумом откатилась, и молоденькая курносая проводница, игриво щуря глаза, пропела:
— Витенька, твоя станция. Витенька-а-а-а!
Он терпеть не может, когда его называют «Витенька». Тем более, девушки. Симпатичные… Но они как-то узнают об этом и начинается «Витенька да Витенька»… Тьфу! Что он им, мальчик?! Армию отслужил — Витенька, окончил первый курс спецшколы милиции, между прочим, на «отлично», и опять — Витенька.
Да еще на практику направили в эту дыру. Название одно чего стоит — Тихий Кут. Надо же так — кут[1], да еще и тихий. Тишь да гладь, божья благодать.
Дернул со стены пиджак. Хрясь! Точно, вешалки как не бывало. Нет, уж как не повезет…
Вышел в тамбур. Вот они, проводницы, обе: и Вера, и Нина. Студентки. Тоже на практике. Вчера за полночь проболтал с ними. Хорошие девчонки. Особенно Нина.
— До свиданья, девочки. Счастливого пути.
— Витенька, может, останешься?
— Пиши, Витенька!
Попрощаться не могут по-человечески! Он спрыгнул на перрон, и поезд, словно дожидавшийся этого момента, мягко тронулся. Минуту стоял, не более. Ну и ну, Тихий Кут. Где же у них райотдел?
Здание вокзала старое, но вполне приличное с виду. Ага, вот — «Линейный отдел». Тут и спросим.
Дежурный — сержант, сидит за барьером и листает подшивку «Крокодила».
— Здравия желаю, товарищ сержант!
— Чего нужно?
— Курсант Омской спецшколы МВД СССР — Попов. Как мне добраться до райотдела милиции?
— Понятно. На практику, значит, — сержант лениво потянулся. — Выйдешь из вокзала и дуй прямо по улице. Двухэтажное деревянное здание рядом с военкоматом. Тут недалеко. На каком курсе?
Попов не успел ответить. Рядом раздался дребезжащий старушечий голос:
— Ты уж прости меня, старую. Хоть подскажи, где помощь искать?
Маленькая старушка, поправляя одной рукой сбившийся платок, другой крепко прижимая к выцветшей кофтенке узелок, топчется у двери.
— Иди-иди, бабка, отсюда! Здесь милиция, а не богадельня, — ничуть не меняя тона, сказал дежурный.
Старуха не уходит, стоит у двери и такая безысходность в ее лице, что Попов не выдерживает:
— А в чем дело, мать?
Старуха подняла на него глаза, сделала шаг навстречу и заторопилась:
— На Донбасс я еду. К Ивану. Младшенький он у меня…
— Знаем, что к Ивану! — прикрикнул дежурный. — Уже третий раз рассказываешь. А мы-то здесь при чем, если ты сына таким жмотом воспитала?..
— Хороший он у меня. Да и деньжат послал поболе. Это я, старая, поистратилась. На могилки сходила, венки положила, в церкви молебен заказала… А как же, ведь боле не вернусь сюда. Проститься надо. Да и внучатам подарки купила. Думала, хватит на дорогу-то, а оно, вишь, как вышло…
— Много не хватает? — спросил Попов.
— Да ить не мало, целых три рубля и еще копеек…
Попов облегченно вздохнул и засмеялся:
— Эх, мать, вот возьми, пожалуйста, — и протянул пятерку.