— Но, darling...
— Мама, ты же слышала, они хотят уходить!
Я поднялся.
Зверь осторожно соскользнул со стула, озадаченный и удивленный. Я поклонился Джоан Боммер, а Зверь легонько поцеловал ее в обе щеки. Мы вышли из кухни на веранду, где дождь колотил по железной крыше.
Кристина Боммер вышла вслед за нами, с кухонным полотенцем в руках. Она прикрыла дверь и яростно обернулась ко мне.
— Я тебе не давала никаких полномочий вершить какое-то там самовольное правосудие! — рявкнула она.
Я пригнулся и поджал больные губы, чтобы не отвечать ничего.
— Ты сделал этого несчастного человека инвалидом! Ты искалечил его жизнь! Ты его кастрировал и самодовольно считаешь, что действовал правильно!
Полотенце взлетело к ее лицу — она вытирала слезы, катившиеся по красным от злости щекам.
— Так вот знай, — громко и с расстановкой сказала она. — Я тебе никаких полномочий не давала. Я в такие игры не играю. Помни об этом, когда будешь хвастаться своей ловкостью.
Зверь смотрел на меня, разинув рот. Он просто не знал, что делать. Таким я видел его впервые.
— Ты такое же животное, как и они, — она почти кричала. — Как и тот, и полицейские, про которых ты думаешь, что с ними борешься. Ты такой же — бесчувственный, холодный и ограниченный.
Она заплакала, уткнув лицо в полотенце. Зверь посмотрел на меня.
— Так уж получилось, — сказал я. — Такая уж у меня получилась жизнь.
Но она меня не слышала. Она плакала вовсю.
— Важно не то, кто ты такой, — сказал я. — Важно — на чьей ты стороне.
Она мотнула головой, рыдая от бессилия. Не обо мне она плакала. Она плакала о своем отце. Умереть можно очень по-разному, но результат всегда один. Но такая смерть, как у Юлле, — это мерзость, ведь такая смерть показывает, как ничтожно мало стоит жизнь человека.
Зверь поморщился с неудовольствием.
— Consolala, — сказал я ему.
Да, это утешение ей сейчас было необходимо.
Закрывая за собой дверь и выходя под дождь, я видел, как он обнимает ее, гладит волосы, что-то говорит.
Я медленно пошел к машине. Дождь был холодный, и мои волосы быстро намокли, я чувствовал, как вода течет за воротник, но только тряс головой и зажмуривался.
Ждать Зверя пришлось долго. Он прибежал, делая большие прыжки через лужи.
Мы ехали домой, в Старый город. «Пежо» довольно мурлыкал, рассекая холодный влажный воздух ночи. Дворники хлопотливо проясняли темную сцену города, открывавшуюся перед нами.
— Ты в нее влю′блен, — сказал Зверь.
— Влюблён, — сказал я.
Он не ответил. Сидел рядом со мной, глядя перед собой на дорогу.
— Ты тоже, — сказал я.
На автостраде мы ехали прямо по глубоким лужам. Руль порой дергался в руках Зверя, но он мягко гасил эти рывки.
— Приятно было бы жить вместе с какой-нибудь женщиной, — сказал я. — Женщиной, которая умеет смеяться и ругаться, ссориться, и любить, и драться. Женщиной, которая ведет себя честно, все время. Женщиной, которой посмеет довериться даже такой маленький напуганный человек, как я. Женщиной, похожей на Кристину Боммер.
Я увидел, что он улыбнулся в темноте.
— Но она меня не выносит, — добавил я.
Мы ехали молча почти до самого моста у Сканстулль. «Глобус»[66]начинал обретать форму.
— Так что я несчастен в любви, — сказал я.
Это прозвучало так глупо, что мы оба фыркнули. В любви нельзя быть несчастным. Любовь получают и любовь дают. Несчастье постигает тех, кто хочет только иметь, и тех, кто только берет.
— Я думаю, — сказал я, — что она достойна того из нас, кто красивее, благороднее, надежнее, моложе и добрее. То есть ей нужен ты.
Он опять улыбнулся. Он долго улыбался, не говоря ничего, пока мы не въехали в тоннель на Сёдермальм.
— Послушай... — начал он, — как ты думаешь... мог бы ты... когда она с нами... мог бы ты называть меня Рикардо? А не Зверем?
Я кивнул и вздохнул.
— Зверь, старый ты guerrillero.[67]Я буду называть тебя Гориллой!
Мы поставили машину на Риддархольмен и побежали сквозь дождь к Стура-Нюгатан. На полдороге, в подъезде Верховного суда на Мункбрун, мы передохнули, промокшие до нитки.
— Послушай, Зверь, — сказал я, стряхивая капли с волос, — а где мы раздобудем деньги для твоей сестры?
Что было после
...Ты — Царь Земли. Ну, а на самом деле —
Хотя тебя поэты и воспели —
Лишь обезьяна, что не встала в полный рост,
Но потеряла и покой души, и хвост.
20
Меня, конечно, уволили.
Собственно говоря, всех внештатников в редакциях увольняют в тот же самый день, когда они начинают работу. Это как бы предусматривается надежным контрактом. В смысле — всегда есть надежда, что будешь точно знать, когда опять придется голодать.
Но меня уволили по первому классу. Мне записали три рабочие недели, но не включали в дежурства до самого конца. Так что получай полный заработок за то, чтобы не ходить на работу. Вот это и называется благосостоянием.
Тарн отлично сработал в деле «бронированной банды». Так их назвали. Но я бы все равно над ним смеялся.
«Утренняя газета» освещала всю эту историю... да, именно в духе строгой консеквентности.
Смерть финансиста Густава Далля никак не связывали с ограблением у аэропорта. «Сентинел» упоминали только в тексте сообщения об ограблении. Ни слова о покупке компании или о ее грязных операциях. Ирландца называли «крупным международным преступником», Ролле был «бывший охранник», а Гугге — «студент из Стокгольма». Удивительно, как эти бандиты вообще смогли встретиться.
Снимков дали много. Четыре сцены из моей серии по взрыву броневика. Три из снимков Кнаппена в идиллии Бьоркбакка. Его снимки были подписаны. Под моими стояло: «Газетное фотоагентство».
Карл Юнас Бертцер не затрагивался, Юлле Боммер не упоминался. Янне Нуккер цитировался как хорошо информированный источник в «Сентинел», а о тех двух полицейских, что первыми прибыли в Бьоркбакка, не говорилось ни слова.
Вечерние газеты я швырнул на пол. Они усердно обыгрывали тему охранников в броневике. Их оглушило при взрыве. Теперь они ухмылялись с первых страниц.
Зачем люди только покупают газеты? Ведь все равно ничего понять нельзя, когда их читаешь.
Позвонила Кристина Боммер, попросила извинения. Я тоже извинился. Мы так мягко разговаривали друг с другом, что я воспользовался случаем и спросил, не могут ли она и Джоан поручиться за меня в банке, если я возьму заем для приобретения авиабилета сестре Зве... Рикардо. Они охотно согласились.
Потом я позвонил Зверю. Он должен был завезти мне дискету по дороге в Тронгсунд.
Я сидел в своем маленьком «пежо» на Риддар-хольмен — чтобы не мерзнуть на ветру. По утрам уже было холодно. Осень все приближалась.
Договор на аренду машины истекал через три недели. Через три недели я должен был также покинуть и Старый город. Деньги через три недели кончатся. Уж такова жизнь для временно исполняющего. И будущее у него интересное — то одно, то другое подсовывает.
Любопытно, сколько Газетное фотоагентство заработало на моих снимках грабежа. Ведь их наверняка продавали по всей Европе. Мне же не полагалось ни одного лишнего эре. Я не мог бы даже узнать, сколько я загреб для Газетного фотоагентства.
Я ждал три утра подряд — и она приехала.
Большой серебристо-серый «БМВ» перевалил через горку у церкви на Риддархольмен и подлетел к набережной. Я вылез из «пежо» и побрел к ней, держа в руке дискету.
Она была одета в черное и белое, всё из натурального шелка. Пиджак и юбка. Рубашка с большим шарфом под воротом. Она уставилась на меня, когда я открыл дверь машины. Рот исказился в суровой гримасе.
— Это ты его убил, — сказала она с ожесточением.