Сергей молча кивнул.
— Ты совсем, я смотрю, горцем стал, — усмехнулся Мадатов. — Но, может быть, только метишься. Одежда, оружие, лошади — всё ерунда. Тут думать надо, чувствовать. Я же, хоть и вырос в этих горах, уже не могу к ним вернуться. В Петербурге думал: вернусь, буду мстить! Сейчас чувствую — не могу. Человека, который отца убил, я не знаю. А всему народу мстить... — Он покачал головой. — Не по мне зверство такое. Ко мне в Шуше Карганов пришёл. Купец тамошний. Знаешь его?
— Как же! — засмеялся Новицкий. — Ванька-Каин!
— Вот-вот. Просил разрешения... Что делать, неважно; как всегда — деньги. Я отказал. Он предложил мне половину дохода. Я его выгнал. Он у порога остановился, обернулся и говорит: я думал, что пришёл к племяннику мелика Шахназарова, а оказалось... Продолжать побоялся, но я его понял. Решил уколоть меня тем, что отец был всего лишь медником. Знаешь, Новицкий, лет пять назад я бы его, наверно, убил. Теперь только ответил спокойно: да, я племянник Джимшида Шахназарова; но, прежде всего, я — генерал русской армии! Понимаешь, Новицкий, хочу, чтобы здесь порядок был настоящий. Как в Европе: России, Германии, Франции.
— Женщина с золотым блюдом на голове без всякой охраны, — вспомнил Новицкий потаённое желание князя, высказанное им при последней их встрече.
— Клялся я тогда зря. Такая женщина, думаю, и в Петербурге дальше двух кварталов от дома не отойдёт. Но человек с мотыгой должен на своём поле работать, не вспоминая — где поставил своё ружьё. Ты меня беспощадным назвал, Новицкий. Да — убиваю, казню, отправляю в цепях в Тифлис, в Сибирь. Но иногда, знаешь, думаю — а если простить?..
— И что же? — не выдержал Сергей нависшего над ними молчания.
— Не повесить — могу. Совсем отпустить — не решаюсь. Не одной ведь своей жизнью рискую. Помилую я разбойника, а он ещё сколько семей вырежет. Что тогда делать?
Он встал, прошёл из угла в угол, словно тесно ему сделалось в этих стенах, и остановился перед Сергеем.
— Знаешь, Новицкий, вспоминаю я себя ротмистром. Передо мной Ланской, знамя. За мной эскадрон. Рядом Фома Чернявский. И я ничего не боюсь!
— Неужели сейчас вы боитесь, князь? — удивился Новицкий.
— Не боюсь, Новицкий, но — опасаюсь. Слишком много надо решать. И слишком дорого обойдётся любая моя ошибка...
II
Месяц спустя Новицкий поднимался к себе, на второй этаж приземистого деревянного дома, где поселился со дня своего приезда в Тифлис. Он привык к своим маленьким комнаткам и не хотел менять их без нужды. Поэтому, ожидая Зейнаб, только снял у хозяина ещё и соседнее помещение да приказал отделать его и обставить так, чтобы было прилично и удобно жить там молодой женщине.
Уже стемнело. Сергей прошёл по галерее, привычно перешагнул, даже не глядя, провалившуюся половицу и заученным движением взялся за ручку двери. Открыл, вошёл в комнату, завешенную тьмой, словно тяжёлой шторой; стал, давая глазам время привыкнуть, чтобы отыскать и засветить свечку. И тут кто-то метнулся к нему от стены, повис на плечах тяжестью гибкого ладного тела, и нечто острое, холодное кольнуло шею чуть выше ключичной ямки.
— А! — выдохнул Новицкий. — Убит!
Колени его ослабли, он рухнул на пол, перекатился на бок и схватил нападающего за плечи. Привлёк к себе и поцеловал туда, где, ему казалось, должны находиться губы. Но попал в щёку, а Зейнаб быстро заколотила ему в грудь сильными кулачками. Вырвалась и отскочила в сторону. Сергей же остался лежать.
— Зажги свечу, — попросил он. — Дай мне на тебя посмотреть.
Ударило кресало, зашипел отсыревший серник[81], и, наконец, узким конусом поднялось пламя свечи. Подсвечник располагался между Зейнаб и Новицким, так что Сергей не мог разглядеть лица женщины.
— Почему ты так беззаботно заходишь в комнату? — спросила она с требовательной обидой.
— Я же пришёл к тебе, не к врагу.
— Ты не был здесь десять дней. Ты не знаешь, кто теперь сидит в этих стенах. Может быть, я уже стала твоим врагом.
— Ты? — изумился Новицкий. — Никогда в жизни.
— Почему ты так думаешь? — Обида в голосе Зейнаб звучала всё сильней и отчётливей. — Ты говоришь, что уедешь. Ты уезжаешь, не присылаешь с дороги ни одной весточки, потом возвращаешься и думаешь — я встречу тебя с радостью и желанием? А вдруг мне рассказали, что на дороге ты встретил другую и забыл с ней свою Зейнаб. Откуда ты знаешь — может быть, я наточила нож и держу его в рукаве.
81
Огонь добывали с помощью кресала, ловя искру на трут — высушенный гриб. А потом от трута запаливали серник — лучинку, обмокнутую в серу.