К этому отказу его могли привести размышления над «великими разрывами 1940–1945 годов» и открытие новых способов осмысления истории. Об этом явственно говорит и подбор упоминаемых в книге авторов и названий (за исключением глав, посвященных собственно историографическим исследованиям Средних веков и XVII века)’. Прежде всего им определяется базовая историческая культура Филиппа Арьеса, сформированная из трех элементов — академической и университетской истории и истории в духе «Аксьон франсез». Арьес перечисляет академических авторов, от Баранта до Мадлена — того самого Баранта, которого читал его дед, — характеризует их аудиторию («серьезная и образованная буржуазная публика: магистраты, законники, рантье… — люди, располагавшие обширным досугом, когда денежная стабильность и надежное размещение средств позволяло им жить на доходы с капиталов») и указывает наиболее важные черты: это исключительно политическая и строго консервативная история. Его также не удовлетворяет стоящая рядом с ней история университетского образца: безусловно, ее отличает ученость, непредвзятость, эрудиция, но она замкнута на себе самой, оторвана от современности и от читательской аудитории, ограничена упрощенными представлениями об исторических фактах и причинно-следственных связях. Студентом — сперва в Гренобле, затем в Сорбонне — Арьес водил знакомство с этой историей: серой, скучной, писавшейся одними профессорами для других (или для будущих профессоров). Он характеризует ее двойным образом — социологически, связывая закрытость университетской истории с образованием «новой социальной категории», замкнутой и многочисленной «профессорской республики», отличавшейся секулярными и левыми взглядами и рекрутировавшейся за пределами отвернувшихся от университета традиционных элит; и эпистемологически, подвергая критике теоретический подход к истории как к науке о фактах, которые необходимо извлечь, соединить и объяснить: подход, обоснованию которого служат такие труды, как опубликованное в 1949 г. «Введение в историю» Луи Альфана. Арьес перечисляет лишь нескольких университетских светил. По его словам, в Гренобле не было блестящих профессоров, которые привлекали бы слушателей к истории, а из всех сорбоннских мэтров он, не называя имени, упоминает только Жоржа Лефевра. Из университетских трудов он приводит горстку названий, отзываясь о них всегда критически: это «Феодальное общество» Жозефа Кальметта и его же «Карл V» (1945), первый том «Византийского мира» Эмиля Брейе (1947) и упомянутый трактат Альфана.
Самым цитируемым автором в рамках этой книги является, конечно, Жак Бенвиль, чье имя упоминается раз пятнадцать вместе с некоторыми из его трудов — «История двух народов. Франция и Германская империя» (1915), «История Франции» (1924) и «Наполеон» (1931). Самый важный собеседник именно он, поскольку его «История Франции» была настольной книгой юности Арьеса, поскольку его способ написания истории распространился за пределы круга «Аксьон франсез» и стал доминирующим для всей вульгаризаторской истории 1930-х годов, поскольку его издательский успех был ошеломляющим[127], поскольку и после войны он оставался обязательной точкой отсчета для всех разновидностей консервативной мысли. Отступиться от него, аттестовать его историю «механистической физикой» или «механикой фактов» было почти кощунством с точки зрения кругов, к которым принадлежал Арьес. Вероятно, именно поэтому в интервью, которое было опубликовано в «Аспект де ла Франс» 23 апреля 1954 г., он несколько смягчает вынесенный в книге приговор и отделяет Бенвиля от его «подражателей»: «Бенвиль обладал огромным талантом, скажем, его „Историю Третьей республики“ отличает восхитительная чистота линий. И как проницателен анализ событий! Взгляните, какие яркие книги были уже посмертно составлены из его журнальных статей! Добавлю, что он являлся слишком крупным мастером, чтобы не быть равно чувствительным как к общему, так и к частному, как к сходству, так и к различиям. Но мне кажется, что опасность подстерегает тех его продолжателей, кто слишком жестко применяет его методы анализа, сводя историю к механическим повторам, способным всегда и по любому поводу снабжать нас готовыми моральными уроками. У них Франция быстро перестанет быть живой реальностью и превратится в абстракцию, существующую исключительно по законам математики». Несмотря на осторожный ответ, продиктованный нежеланием оскорблять чувства читателей монархического журнала, вполне очевидно, что, когда в 1947 г. Арьес писал «Историю марксистскую и историю консервативную», он стремился порвать с интеллектуальными привычками своего политического семейства, точно так же как за несколько лет до того, во время войны, он дистанцировался от Морраса и «Аксьон франсез»: «Я освободился от своих прежних наставников и решил, что больше у меня их не будет. Пуповина была перерезана!»[128]
127
Как указывает У. Р. Кейлор, между 1924 и 1947 гг., т. е. к тому моменту, когда Арьес взялся за «Историю марксистскую и историю консервативную», издательство «Файар» отпечатало 260 300 экземпляров «Истории Франции» (а между 1931 и 1947 гг. — 16 950 экземпляров «Наполеона»). См.: