«Вы утверждаете, что подлинный историк — и, одновременно, истинный последователь Морраса — должен заниматься историей конкретных земель, их сообществами и семействами…
— Безусловно. Для меня история — это ощущение живой традиции. Оно было хорошо знакомо Мишле, несмотря на все его заблуждения, и удивительно проницательному Фюстелю. Сегодня такая история нам нужна как никогда. Ее образчик создал Марк Блок, которого Гаксотт в своей „Истории французов“ приветствует как новатора <…>. Многие традиции уже исчезли (особенно после разрыва 1880 г., о котором говорил Пеги), а история этого типа позволяет нам осознать все то, чье существование было спонтанным и, в общем, бессознательным)».
Так, «история, увиденная снизу» и занятая изучением определенных ментальностей и бессознательных выборов, сближалась с политической и, в той же мере, экзистенциальной приверженностью к поддержанию своеобразия и различий.
Каков был отклик на эту попытку? В «Воскресном историке» Арьес замечает по поводу своей «Истории населения Франции» и «Времени Истории», что «обе книги добились лишь уважения, притом практически молчаливого»[129]. Эту реминисценцию позволяет скорректировать подборка печатных откликов по поводу второй книги[130]. Нет, ее не отрецензировали ни большие журналы, ни исторические обозрения, включая «Анналы», которые обошли молчанием труд, с удивительной ясностью разъяснявший их исследовательский проект. Однако он все же был упомянут, разобран или раскритикован в двадцати периодических изданиях. Каждый отзыв трактовал его по-своему: как рассказ об интеллектуальном пути («Присутствие личности автора, который делится с нами своими моральными сомнениями, сообщает этому произведению особенно притягательный характер», — «Аксьон попюлер», сентябрь – октябрь 1955 г.); как размышление над настоящим (именно поэтому чаще всего цитировалась последняя фраза: «Уничтожающей различия цивилизации История должна вернуть утраченное понимание своеобразия») или как исследование различных представлений об истории, сменявших друг друга на протяжении веков. Судя по этим отзывам, Арьес более или менее известен, поскольку некоторые рецензенты знакомы с его текстами (так, Фредерик Моро в «Бюллетен де л’университе де Тулуз» именует его «историком-демографом», а временник «Оран републикен» указывает не только названия его предыдущих книг, но и тот факт, что он «директор серии „Цивилизации вчера и сегодня“ и исторический хроникер журнала „Ла Табль ронд“), другие же полагают его профессиональным историком — таков он для „Диманш-матен“; „Ла Фландр либераль“ считает, что он занят преподаванием». Стоит добавить, что «Время Истории» удостоилась награды Академии нравственных и политических наук за 1954 год, поделив ее с исследованием Ролана Мунье, посвященным XVI–XVII векам и вышедшим в серии «Общая история цивилизаций» издательства «PUF».
Из этих рецензий наиболее интересны те, которые отдают себе отчет в оригинальности книги, в сочетании традиционалистских симпатий и идейной, действенной поддержки такой истории, которая не принадлежит ни университету, ни политическим союзникам Арьеса. Как писал хроникер «Л’Индепандан» Ромен Сова: «Вот книга, которая обречена вызвать небольшой переполох среди профессиональных историков и заставить любителей, как мы, пересмотреть свои мнения… Я склонен думать, что она удивит и скандализирует некоторых друзей автора…» Если переполох и не достиг Университета, то удивление друзей действительно было немалым. Его следы ощущаются в отзыве, опубликованном в «Журналь де л’аматер д’ар» и подписанном инициалами «П.К.»: без сомнения, это Пьер дю Коломбье, когда-то один из участников «Пароль франсез» и друг Арьеса, адресовавший ему по поводу «Времени Истории» большое письмо, в которым мы видим те же критические замечания, только в чуть более развернутом виде: «По поводу истории как таковой и того, что скороспело именуется нашей „вовлеченностью в историю“, эта книга делает ряд блестящих и привлекательных наблюдений, с которыми я категорически не согласен. Я вижу тут лишь тот разгром, который оставляет за собой во всех дисциплинах философия определенного рода. Признаюсь, что не могу постигнуть, ни что такое „экзистенциальная“ история, ни почему мы в большей степени „вовлечены“ в историю, нежели предшествовавшие нам поколения». В случае Робера Кама из «Нувель литерер» замешательство выражено не столь непосредственно и окрашено иронией: «Среди доктрин „Аксьон франсез“, почтительно с ними раскланявшись, он [Арьес] выделяет ту роль, которую в этой метаморфозе сыграл Жак Бенвиль и три его магистральных труда, в особенности „История Франции“. И вот он уже последователь Марка Блока и Люсьена Февра. Старая школа ожесточенно нападает на Бенвиля, почувствовав в нем угрозу. Правда, новая школа нередко проявляет себя в вульгаризаторских опусах». В «Бюллетен де Пари» появилась большая статья «Может ли наше время удовлетвориться „экзистенциальной“ историей?», в конце которой колумнист Мишель Монтель подводил следующий итог: «История, изучающая изменчивое разнообразие, безусловно насыщает любознательность и отвечает нуждам нашего времени. Но я не думаю, что из-за нее иссякает тяга просвещенного человека к более широким перспективам, когда разум стремится открыть для себя связь между причинами и следствиями. Возможно, есть смысл в том, чтобы соединить учение Марка Блока с образцами Бенвиля, однако разве это не было уже сделано? Взгляните на великолепную „Историю французов“ Пьера Гаксотта!» (во «Времени Истории» Гаксотт упомянут только один раз). Так, напрямую отвергая различия или сводя их на нет, наиболее идеологически близкие к Арьесу авторы выражают свой дискомфорт, который вызывает у них этот совершенно непонятный им образ мыслей.
130
Пользуемся возможностью поблагодарить Мари-Роз Арьес, любезно предоставившую в наше распоряжение подборку газетных вырезок и благодарственных писем, собранную супругой Филиппа Арьеса, Примроз.