В отношении Средних веков Филипп Арьес выделяет три основные группы данных: сохранение церковью способов измерения времени, необходимых для определения подвижной даты празднования Пасхи и для согласования отдельных хронологий с библейским летоисчислением; устойчивое (вплоть до XIII века) разделение истории, имеющей монастырский и церковный характер, и эпопеи, рассказывающей о сеньоральных и королевских традициях; и, наконец, закрепление истории одновременно династического и национального толка, организованной по эпохам правления, которую делают доступной взгляду статуи и витражи Реймского собора, надгробные фигуры в аббатстве Сен-Дени и «Большие французские хроники», этот «роман о королях» и «первая история Франции». Эти же черты выделяют и современные специалисты по средневековой историографии, прежде всего Бернар Гене. Действительно, литургические нужды аббатств признаются первопричиной того попечения о летоисчислении, которым обусловлена форма и значение монастырских хроник: «На протяжении веков монастырская культура была глубоко отмечена наукой исчисления сроков церковных праздников и заботой о времени, подстегиваемой литургическим чувством»[136]. Напротив, при светских дворах история становится делом жонглеров и менестрелей, она составляется на народном языке — сперва стихами, потом прозой — и опирается на устные традиции и шансон де жест: «Таким образом, природа источников, литературная культура авторов и вкусы той публики, которой была адресована эта история, безусловно, склоняли ее в сторону эпопеи. Она была проникнута тем же духом, так же мало заботилась о хронологии и не стеснялась смешивать правду и поэзию»[137]. Эта кардинальная оппозиция была отчетливо осознана Арьесом; именно она организует всю сферу историописания вплоть до того момента, когда формирование современных государств ставит перед ней другие цели: прославление династической преемственности и национальной идентичности. Отсюда новая роль историка: «История перестает быть служанкой теологии и права, она совершенно официально становится помощницей власти. Конечно, официальный историк не предполагал отречься от истины, но, в первую очередь, он был и стремился быть слугой государства»; отсюда новая функция истории — укрепление чувства принадлежности к одной нации, идентифицируемой через ее прошлое[138].
Обращаясь к XVII столетию, Арьес строил свое описание истории классической эпохи на жестком противопоставлении: с одной стороны, неизменный жанр «История Франции», вотчина компиляторов и продолжателей, от издания к изданию предлагавших вариации на одну и ту же, раз и навсегда данную тему; с другой — эрудиция, опирающаяся на исследование, собирание, публикацию рукописных и иконографических источников. Таким образом, история-повествование, безразличное к исторической критике и изменяющееся не в силу развития знания, но ради того, чтобы соответствовать идеям и чувствительности своей эпохи, контрастирует с исторической эрудицией, порожденной любознательностью коллекционеров и охватившей круги «должностной буржуазии», венцом которой стал коллективный труд бенедиктинцев Сен-Мора. В этом исследовании XVII века Арьес открыл несколько ранее не хоженных маршрутов, когда сравнил варианты изложения одного и того же эпизода (история Хильдерика и, конечно, Жанны д’Арк) в различных историях Франции от XVI до XIX века; проследил различное понимание и использование истории в неисторическом жанре, а именно в романе; и придал первостепенное значение иконографическим документам, таким как портретные галереи и кабинеты истории, которые помогали поддерживать историческую любознательность — «можно сказать, что история, изгнанная из литературной сферы, укрылась в иконографии и, отвергаемая писателями, нашла приют у коллекционеров», — а затем способствовали формированию эрудитского движения, также основанного на поиске и сборе древних памятников. Без сомнения, впервые в таком масштабе Арьес открывает важность изображения для историка, и это открытие навсегда закрепляет их сотрудничество с Примроз, которая была искусствоведом и научила его видеть по-новому. В «Воскресном историке» он вспоминает о том, как ему пришла идея этой наиболее оригинальной части статьи о XVII веке: «Во время одной из велосипедных прогулок по берегам Луары мы посетили замок Борегар, чья галерея исторических портретов сильно меня поразила. Мне пришло в голову, что это тоже один из способов репрезентации времени, сравнимый с хроникальным, но более конкретный и привычный. Впервые изобразительный документ дал мне новую тему для размышлений. Одно к другому, и от портретных галерей я перешел к коллекционерам XVII века, что привело нас с женой в Кабинет эстампов Национальной библиотеки, где мы взялись за собрание Геньера <…>. Дальше это превратилось в привычку. Вскоре мы стали завсегдатаями Кабинета эстампов, где были почерпнуты многие материалы моей следующей книги „Ребенок и семейная жизнь при Старом порядке“»[139].
136