Вынесенный Арьесом диагноз состояния исторического знания в XVII веке остается вполне приемлемым и в свете исследований последних пятнадцати лет, хотя, может быть, и нуждается в ряде поправок и уточнений. Прежде всего это касается оценки роли дворянства мантии в формировании собственно исторического интереса, направленного на поиск и интерпретацию документов. Благодаря книгам Джорджа Хуперта и Дональда Келли мы можем отдать должное значимости этой практиковавшейся легистами истории. Ее апогей приходится не на начало XVII, но на последнюю треть XVI века, на период между 1560 г., когда были опубликованы «Исследования Франции» Этьена Паскье, и 1599 г., когда вышла «Идея совершенной истории» ла Поплиньера, или 1604 г., когда свет увидела его же «История историй». У них, как и у тех, кого Арьес также не упоминает (Жана Бодена, Луи ле Руа, Никола Винье), новый подход к истории обусловлен неожиданным сочетанием трех элементов: взыскательности эрудитов-антиквариев, требовавшей собирания архивов и филологической компетенции; установлению прочной связи между историей и правом, в равной мере рассматриваемых с исторической точки зрения; формированию проекта «новой», «идеальной», «совершенной» истории, который, в случае каждого отдельного народа, стремится дать рациональное объяснение всему комплексу человеческих поступков — того, что ла Поплиньер именовал «изображением всего»[140]. С этой точки зрения склонность к эрудиции должностной буржуазии начала XVII века представляет собой не столько новый этап в развитии исторического знания, сколько остатки распавшегося альянса между строго критическим методом и стремлением к всеобщей истории, способной к исчерпывающему объяснению различных сообществ и их будущего. Конечно, традиция эрудитов была подхвачена Дюшеном, обоими Годфруа, Пейреском, позднее Дюканжем и монахами Сен-Мора, но теперь она посвящает себя публикациям текстов, собиранию монументальных коллекций, разнообразных глоссариев и не берется за написание истории как таковой, которая остается на долю компиляторов и литераторов. Таким образом, описанный Арьесом контраст между историем-повествованием и исторической эрудицией действительно был свойственен XVII веку, но его следует рассматривать как результат разложения элементов, соединенных вместе историками последней трети XVI века, которые были воспитанниками муниципальных коллежей и недавно обновленных факультетов права, адвокатами или магистратами, легистами, стремившимися одновременно постигнуть историю человечества и историю нации.
Вторая коррекция концепции Арьеса касается противопоставления эрудиции и Истории Франции образца классической эпохи. Прежде всего, вполне очевидно, что авторы сочинений по Истории Франции знакомы с работами эрудитов, которые они используют и цитируют, обращаясь к собраниям античных и средневековых текстов, хроникам и старинным мемуарам, исследованиям антиквариев от Этьена Паскье до Теодора Годфруа. После 1659 года репертуар отсылок пополняется новыми названиями: собраний документов Дюшена, дона д’Ашери и Балюза, трудов эрудитов-либертинов первой половины XVII века (Пьера Дюпюи, Габриеля Ноде, Пьера Пето) и работ монахов Сен-Мора, начиная с Мабийона[141]. С другой стороны, по своим намерениям некоторые авторы XVII века, предпринимающие собственную редакцию Истории Франции, не столь далеки от сторонников «новой истории» предшествующего столетия: так, Мезере посвящает часть каждой главы своего труда нравам и обычаям тех народов и эпох, о которых идет речь[142]. Даже организованная по эпохам правления и полностью ориентированная на судьбу монархии, общая история не вполне свободна от антикварных и эрудитских диковинок. Стоит напомнить, что тот же Мезере отнюдь не был чужд ученых дискуссий, происходивших в библиотеке братьев Дюпюи, и даже составил «Исторический, географический, этимологический словарь, в особенности касающийся истории Франции и французского языка», который при его жизни не был опубликован. Иными словами, не следует слишком преувеличивать разрыв между двумя формами истории, о которых писал Филипп Арьес, поскольку они были не столь далеки друг от друга, как это может показаться, и более литературное было хорошо осведомлено о более эрудированном.
140
141
142
О Мезере см.: