Другие молодые люди, напротив, не могли ответить на подобные вопросы, то ли действительно ничего не зная о своих ближайших родичах, то ли испытывая полное безразличие к этим воспоминаниям; они не могли понять смысла опроса, как будто он проводился на чужом для них языке.
Удивительно, с какой скоростью распадаются семейные воспоминания. Один принадлежащий к старому роду богатый и именитый житель Бордо однажды заметил у своего нотариуса документы о гражданском состоянии, выписанные на имя Л. Он удивился, поскольку это была фамилия его бабки. Нотариус ответил, что, без сомнения, это должен быть ее однофамилец, поскольку упомянутый Л. — бедный могильщик с городского кладбища.
Живо заинтересованный во всем, что касалось его семейства, почтенный бордосец отправился на кладбище и под каким-то предлогом завел разговор с Л. Он выяснил, что Л. действительно являлся его внучатым племянником, и изыскания в гражданском архиве подтвердили их родственную связь. Однако бедняга-могильщик не сохранил памяти о своем происхождении: за три поколения семейные воспоминания полностью испарились.
Это различие между теми, кто обладает прошлым, и теми, кто им не обладает, имеет существенный характер. Оно не обязательно совпадает с социальными водоразделами: есть старые буржуазные семейства, живущие в благополучии и достатке, где разлад между родственниками, заботы светской жизни, тирания комфорта сделали редкими обращения к семейной истории, притупили интерес к ней у детей, и в итоге она оказалась полностью забыта молодыми поколениями.
И это различие не ново. Оно существовало уже в XVI и в XVII веке, будучи тогда более резким, чем в конце XIX столетия. Многодетные семейства Старого порядка экспортировали человеческий излишек, и вдали от родного очага их отпрыски чаще всего полностью утрачивали память о своем происхождении.
Однако сегодня характер этого феномена изменился, ибо при Старом порядке историческое сознание едва существовало в зачатке, тогда как в нашу эпоху оно выступает в качестве общего знаменателя нашего мировосприятия. Два способа существования в Истории различаются, таким образом, по наличию или отсутствию собственного прошлого.
На одних — марксистов, о которых шла речь, — напропалую наступают массивные и грозные века; другие, напротив, соприкасаются с Историей лишь через собственное прошлое, населенное привычными фигурами и легендами, — прошлое, которое принадлежит только им и неизменно благожелательно.
Это сознание собственной истории — у тех, у кого оно сохранилось, — в наше время обострилось до предела, превратившись в линию обороны против исполинской и анонимной Истории. Случается даже, что не имевшие его от рождения испытывают потребность обустроить для себя вымышленный приют, в котором они могли бы укрыться. Эта тенденция очень чувствуется в нынешнем культе предков, особенно если они приобретены на блошином рынке.
Тем не менее парадокс в том, что такая «малая история» живых воспоминаний осталась в тени домашних бесед, устных традиций, и никто не пытался включить это особое, отличное для каждой родственной группы сознание в общую коллективную историю. От такого внимания к личному, семейному прошлому остался только вкус к минувшему как таковому, так и не претворившийся и не распространившийся в качестве конкретного, живого причастия к человеческому бытию.
Между непосредственным опытом собственного прошлого, которым обладает каждый, и сухим, абстрактным представлением о мировой истории образовался разрыв. Ибо личной, по-настоящему близкой человеку истории уже недостаточно.
Этот разрыв идет в двух направлениях, в сторону региональной истории и в сторону того, что я обозначил выше как почтенную вульгаризацию, предназначенную для консервативной публики.
Переход к региональной истории вполне понятен: «край» — плотная и ограниченная географическая среда — служит естественным продолжением семейного сообщества и мало от него отличается. Переплетение детских воспоминаний, свойственных связей, генеалогий, семейных документов, устных традиций естественно распространяется от деревни к краю и охватывает всю провинцию. Но пролистайте публикации региональных ученых обществ, и вас поразит сухость изложения, отсутствие понимания документов, порой представляющих немалый интерес, и способности к их истолкованию. Этим провинциальным эрудитам удалось достичь невозможного: истощить самые богатые темы, иссушить самые увлекательные человеческие отношения — между человеком и землей, ремеслом, между людьми, — которые располагаются на нижней ступени Истории, то есть в том месте социальной конструкции, где они не подверглись процедуре усреднения и неизбежного обобщения, характерного для общественного и политического существования более высоких слоев[26]. В ленном владении, на ферме, в лавке еще не существует различия между частной и публичной жизнью, между положением человека и общественным институтом.
26
Как говорит Люсьен Февр («Бои за Историю»), История, увиденная снизу, а не сверху