Мое семейство, как уже сказано, было роялистским. Оно принадлежало к тем роялистам, которые безоговорочно сплотились вокруг «Аксьон франсез», были фанатичны, но взращены на представлениях, предшествовавших доктринерству Морраса: по сути, на наборе нередко недостоверных анекдотов о королях, самозванцах, святых королевских кровей, Людовике Святом и Людовике XVI, о мучениках Революции. Совсем ребенком меня водили (во время воскресных прогулок, которые дети терпеть не могут) к Кармелитам, месту гибели сентябрьских жертв[5], к покаянной часовне на бульваре Османа, возведенной во время Реставрации в память о Людовике XVI, Марии-Антуанетте и погибших 10 августа швейцарцах[6]. У дядюшек в Медоке мне ежегодно во время каникул показывали сохранившиеся со времен Революции загадочные картинки, где, как в ребусе, в листве плакучей ивы проглядывали черты Короля, Королевы и мадам Елизаветы. Каждый год перед портретом утопленного в Нанте священника[7] мне заново оправдывали переменчивость одного из предков, который, будучи при Наполеоне мэром Бордо, принимал графа д’Артуа: вместо консервативного оппортуниста-буржуа возникал идеальный образ верного и ловкого роялиста. Одна из моих тетушек без тени сомнения объясняла мне, что мой прапрадед, бывший генералом I Республики, — блестящий пример того, что под революционным мундиром могло биться роялистское сердце.
Вся моя семья обожала мемуары, в особенности мемуары XVIII века, эпохи Революции и Реставрации. Мне из них зачитывали отрывки — порой ради трогательных свидетельств преданности, порой ради возможности повздыхать о счастье жить в ту эпоху. Это свойственное тем, кто пережил Революцию, ощущение утраченного золотого века, было хорошо знакомо моим родителям. Даже найденное на чердаке биде с лихвой доказывало, что гигиена отнюдь не является современным изобретением, как на том настаивают недоброжелатели. Одним из первых исторических высказываний, которые мне довелось узнать, были слова Талейрана о сладости жизни[8]. В тот день мой дед отложил в сторону «Историю герцогов Бургундских» Баранта, чтобы погулять со мной по Кенконс[9]. Он же поведал мне об убийстве герцога де Гиза, дабы я не принимал на веру обвинения, выдвигаемые против Генрихом III республиканской и просто недружественной историей.
Трудно вообразить, до какой степени память моих родителей была населена этим счастливым и благодушным прошлым. Во многом они в нем и жили. Любое обсуждение актуальных политических событий заканчивалось отсылкой к благословенным временам французских королей. Да, они были буланжистами и антидрейфусарами[10], но их общественный консерватизм, в целом свойственный католической буржуазии того времени, имел особый оттенок, будучи окрашен ностальгией по старой доброй Франции.
Это все еще живое в 1925 году роялистское воображение покажется наивным и детским: действительно, его выживание было делом женских рук. Мужчины, по сути, всегда сохраняли верность интересам своего класса, и их политика соответствовала естественному развитию буржуазии на протяжении XIX века. Однако эта не самая фанатичная политика заканчивалась у дверей дома. В доме же властвовали женщины, которые никогда не переставали быть страстными роялистками. Они видели прелесть в трогательных воспоминаниях о минувшем; они собирали анекдоты и по-своему распоряжались теми крупицами истории, которые находили в мемуарах и в устных преданиях. Они выбрасывали из жизни родичей все, что им казалось не соответствовавшим прошлому, и это прошлое заканчивалось 1789 годом, обретая продолжение лишь в биографиях претендентов на престол.
В конечном счете преданность женщин объясняла мужской оппортунизм. Наступление политического радикализма легко разрушило смутно-либеральные, преимущественно электоральные убеждения мужчин, которые (под воздействием факторов, не имеющих ничего общего с нашим предметом) сплотились под белым семейным стягом. Но ведь их, без сомнения, более критический строй ума должен был смягчать присутствовавший в традиции элемент «небывальщины»? Не важно. Для детской любознательности самой действенной была образная часть. И не поручусь, не была ли она наиболее реальной.
Этот мир роялистских легенд известен мне почти с колыбели. Я нахожу его в своих самых ранних детских воспоминаниях. С того момента, когда мне стала доступна идея исторического времени, ее спутницей стала ностальгия по прошлому. Представляю, как моих юных приятелей по коллежу должно было выводить из себя это постоянное желание соотнести наши первые политические споры с ностальгическим минувшим — а споры эти начались очень рано, и особый драматизм им придавал крупный конфликт убеждений: осуждение Ватиканом «Аксьон франсез», эта булла «Unigenitus» моего детства[11].
5
Во время сентябрьской резни 1792 г. в саду монастыря кармелитов было расстреляно почти две сотни священнослужителей, отказавшихся присягать новому (гражданскому) устройству церкви.
6
Во время восстания 10 августа 1792 г., приведшего к падению монархии, дворец Тюильри, уже покинутый королевской семьей, остался под охраной нескольких сотен швейцарских гвардейцев, которые пытались противостоять натиску толпы. Большая часть их погибла на месте, а те немногие, что оказались в тюрьме, были убиты во время сентябрьской резни (см. выше примечание 5).
7
В ноябре 1793 – январе 1794 г. в Нанте, где скопилось много заключенных, было решено утопить их в Луаре. Первыми были утоплены полторы сотни священников; по разным подсчетам, общее количество жертв составляло от полутора до нескольких тысяч человек.
10
Иначе говоря, сторонниками генерала Жоржа Буланже, сумевшего объединить вокруг себя, с одной стороны, часть крайних республиканцев, с другой — бонапартистов и монархистов. На выборах 1889 г. буланжисты одержали убедительную победу, однако вскоре генерал был обвинен в попытке государственного переворота и вынужден покинуть Францию. Последовавший в 1894–1906 гг. процесс над Альфредом Дрейфусом усилил раскол среди различных групп общества. В целом левое политическое крыло поддерживало Дрейфуса, а правое выступало против него.
11
«Аксьон Франсез» была осуждена папой Пием XI 29 декабря 1926 г. Булла «Unigenitus» была издана папой Климентом XI в 1713 г. и содержала осуждение ста одного положения труда Паскье Кенеля «Моральные рассуждения» (1693). Публикация этой буллы возобновила раскол среди французского духовенства, будучи воспринята не только как продолжение конфликта между янсенистами и иезуитами, но и как наступление на права галликанской церкви.