Среди продукции, которая сопровождала наши кризисы и войны вплоть до 1939 года, я не вижу ничего сопоставимого с «Вне закона» Эрнста фон Саломона[35]. Это мастерское произведение, оказавшее большое влияние на поколение, которому в 1940 году было от двадцать пяти до тридцати пяти лет, кажется мне ранним прототипом свидетельства, поскольку оно связано с приходом нацистов к власти, а нацизм вместе с коммунизмом стали первыми яркими проявлениями той политизации человека, которой характеризуется наше время. Все помнят сюжет «Вне закона»: это история молодых немцев, отправившихся воевать, но слишком быстро разоруженных поражением 1918 года; ностальгия и отчаяние приводят их в добровольческие отряды, за пределами страны сражающиеся с Советами, а внутри — с коммунистами, и, наконец, к бунту, жестокости и убийству Ратенау. Это трагическое свидетельство предвестника фашизма: в нем нет ни изложения мотивов, ни оправдания, ни аналитического объяснения политической или общественной деятельности. Нет: вот каков я и вот как я живу. Оправдание содержится в моем бытии и моей жизни, поскольку я существую и живу в этой Истории, которая и есть моя драма, в ней я люблю, страдаю, убиваю и умираю.
«Вне закона» переведена с немецкого, и влияние этой книги показывает, сколь притягательно это личное осознание Истории для новых поколений французов. Влиятельная традиция — консервативный историцизм — удерживала их в узде. В строго ортодоксальных кругах «Аксьон франсез» к книге фон Саломона относились с опаской, вполне справедливо ощущая в ней дух фашизма[36]. Это действовало даже на тех, кто не собирался покорствовать. В высшей степени трогательный дневник Роберта Бразийака, который он вел в тюрьме, ожидая заранее ему известного приговора, не имеет тональности свидетельства перед лицом Истории. Это драма нежной, ностальгической юности, а не свидетельство французского фашиста. Скорее, это все еще исповедь, интимный дневник.
Напротив, в недавних произведениях Давида Руссе «Концентрационный мир» и «Дни нашей смерти», мы оказываемся лицом к лицу с самым подлинным свидетельством. (Отметим, что, за некоторыми исключениями, свидетель современного мира — почти всегда если не бунтарь, то герой без прошлого, отрезанный от древних культурных традиций и чувствительности западного христианства. Этот разрыв оставляет после себя некоторую долю тревоги и горечи. Тот, кто по-прежнему живет внутри своей особой истории, даже ощущая пульсацию большой Истории, чувствует себя защищенным и сохраняет спокойствие; он не непобедим, но не знает тревоги; страх не заставляет его выкрикивать свое свидетельство как вызов.)
Произведение Давида Руссе — это не репортаж и даже не объективное описание концентрационных лагерей, сколь бы велика ни была его добросовестность. Кто-то может заметить, что картина неполна, в ней, в частности, отсутствует религиозная жизнь хотя бы в виде духовного беспокойства или жертвенности.
Но именно частичный, отрывочный характер и придает этим произведениям черты свидетельства: я не описываю увиденное в качестве наблюдателя, пусть даже внутреннего наблюдателя; из всего увиденного важно то, что моя жизнь в этом мире — даже в своем самом обычном повседневном виде — свидетельствует о некоем участии, о некой манере существования в Истории. И эта манера существования определяет чувствительность и мораль, которые схематизируются до уровня карикатуры, но тем не менее оказываются действенными в условиях концентрационного мира. Ибо, по сути, концентрационная вселенная является апокалипсическим прообразом завтрашнего мира, и обязанность жить, даже на грани существования, дает мне понимание моей собственной судьбы как человека в сегодняшней Истории. Даже отсутствие и, тем более, полное безразличие к религиозным нуждам, к исходно религиозным переживаниям, которые, безусловно, существовали, указывает на некое ужесточение совести перед лицом этого откровения нового мира. Вся старая мораль, более или менее унаследованная от христианства и основанная на идее личного спасения и мистического приобщения, исчезла перед лицом внутренней логики, которая целиком политизирует чувствительность и нравы. Чтобы выжить и позволить выжить этому миру, необходимо избавиться от старых личностных реакций, таких как жалость, нежность.
35
Этот автобиографический роман Эрнста фон Саломона вышел в свет в 1930 г.; в нем, в частности, рассказывается о его участии в убийстве Вальтера Ратенау, основателя Германской демократической партии, который в то время был министром иностранных дел.
36
Можно задаться вопросом: почему фашизм не получил большего развития во Франции 1930-х годов? Именно потому, что в националистических кругах, где он уже начал вызревать, его встретило сопротивление «Аксьон франсез», задушившее его в зародыше