Но если «О граде Божьем», безусловно, представляет одну из основных вех в истории Истории и в истории философии Истории, следует ли видеть в этой книге предвестницу открытого противостояния средневекового христианства и римского язычества?
Поверхностное наблюдение легко приводит к выводу о том, что христианство сразу же располагается в Истории, тогда как Античность целиком и полностью находится вне ее. Греческая историческая литература присваивает себе приемы поэтического преувеличения, политических доказательств, морального наставления. Ей неведомо чувство Длительности: яркий тому пример — безразличие Геродота к огромной египетской хронологии. Напротив, св. Августин охватывает все развитие рода человеческого, чтобы истолковать его при помощи нескольких общих соображений о воздействии на мир Провидения. От св. Августина до Боссюэ — расстояние не столь велико[42].
И тем не менее историческое чувство св. Августина, сколько бы оно ни казалось новым и революционным по отношению к античной мысли, все еще погружено в римскую традицию.
Нет ничего случайного в том, что первый опыт создания философии истории увидел свет в начале V века, в латинском мире, который только что был потрясен новым разграблением Рима Аларихом. Неизвестно, не пробудилось ли в этот момент в традиционном язычестве (или, по крайней мере, в язычестве римского толка) чувство (в уже августиновском его понимании) Истории.
«О граде Божьем» представляет для нас огромный интерес, поскольку позволяет сравнить две истории, одну обращенную в прошлое (римский миф), другую — в будущее (Божественное откровение миру). Конечно, эти Истории отличаются друг от друга. Но они противоположны в меньшей степени, чем стремился доказать св. Августин, поскольку обе являются Историей.
Хотя «О граде Божьем» — первая в ряду провиденциальных философий Истории, это также одно из последних размышлений о сроках существования Рима и его империи.
Мы знаем, не в последнюю очередь благодаря небольшому труду Жана Юбо «Великие мифы Рима»[43], что Рим всегда был одержим идеей предела собственного существования, причем подобная одержимость и тревога были неизвестны греческим полисам. Согласно Юбо, центральным мифом были именно жизненные сроки Рима, из которых происходили все прочие. В своей книге он рассматривает различные ответы, которые римляне — от Энния и первых анналистов вплоть до св. Августина — давали на грозный вопрос: сколько времени, точнее, сколько лет отвели боги Риму? И какой сейчас момент этого точно отмеренного срока? В зависимости от эпохи, ответы варьировались от краткого летоисчисления, где счет шел на год годов, к среднему, где счет шел на год веков, и к долгому, который, в случае Цицерона, оперировал астрономическим годом. Однако даже наиболее оптимистические интерпретации — скажем, принадлежавшие придворным поэтам Августа, — не могли полностью снять угрозу конца Рима: не метафизического упадка (который, согласно греческим моралистам, циклически сменял периоды благоденствия), а конца, который можно было определить путем хронологических подсчетов, предреченный предел римской истории. Любопытно, что тот же Август, который устами Сивиллы обещал потомкам Энея imperium sine fine[44], велел конфисковать две тысячи экземпляров своего рода подпольных сочинений (скорее всего, иудейского происхождения), спекулировавших на тему конца Рима. Три века спустя, во времена св. Августина, военачальник, оборонявший Рим от Алариха, повторил этот жест — с той разницей, что теперь речь шла уже не о подпольной литературе: Стилихон повелел предать огню официальные Сивиллины книги, со времен Республики благоговейно хранившиеся на Капитолии: он опасался, что в тот момент, когда город достигнет критического возраста в 1200 лет, то есть первого векового года, из них извлекут предсказания о конце Рима.
Разграбление Рима Аларихом еще более усилило эти тревожные милленаристские ожидания. Св. Августин взялся за «О граде Божьем», чтобы отвести от христианства подозрение, что именно оно является орудием падения Рима, и опровергнуть идею, что конец Рима станет концом мира и, соответственно, Церкви Христовой. К тому же христиане пытались применить к себе привычные для римской истории подсчеты, начиная с чудесного явления Ромулу двенадцати коршунов, возвещавших продолжительность предназначенного Риму года. Но какого именно года? Св. Августин изобличает существовавшее в языческом окружении Юлиана Отступника поверие, согласно которому св. Петр использовал некие магические практики, чтобы обеспечить поклонение имени Христову на протяжении 367 лет, после чего этот культ быстро исчезнет! Христианство продлится год годов, критический срок, которого Рим в первый раз достиг с Камиллом, вторым Ромулом, и во второй раз с Августом, третьим Ромулом, отсюда Секулярные (Столетние) игры, прославлявшие чудесное обновление (renovatio) возраста Рима. Любопытно, что Церкви предоставлялся тот же срок, который по краткому летоисчислению предназначался Риму. Это причудливое мнение обладало определенным весом. Св. Августину пришлось потрудиться, доказывая, что 365 лет уже прошли, а Церковь продолжает существовать и даже умножать свои ряды за счет колеблющихся, которых, по его словам, «удерживал страх узреть свершение этого мнимого предсказания и которые приняли христианскую веру, когда увидели, что число 365 уже пройдено».
42
Подразумевается: от «О граде Божьем» (427) св. Августина до «Речи о всеобщей истории» (1680) Боссюэ, в которой также представлена провиденциальная модель истории.