Другой автор аналогичной памятки-эпитомы («Epitoma chronicon»[53]) писал: «Romulus regnavit anno XXXVIII. Ejusdem autem regni achaz…»[54] Снова эта потребность в синхронизации, синхронизации и универсализме, о чем свидетельствует великолепное заглавие (также из собрания Моммзена): «Liber generationis mundi»[55].
Раннее Средневековье знало Историю лишь в виде такой литературы о хронологических соответствиях. На протяжении долгого времени хронисты считали вполне достаточным продолжать труд св. Иеронима. В отличие от античных прецедентов, для них не существовало отдельных историй. Себя они воспринимали как компиляторов и продолжателей. Возьмем, к примеру, Григория Турского, который в конце VI века принялся за свой труд, чтобы во времена, когда «изучение благородных наук… пришло в упадок», «память о прошлом достигла разума потомков». Можно было бы счесть, что он ограничится изложением того, чему сам был свидетелем или о чем слышал в своем окружении, то есть нигде ранее не приводившихся фактов. Но нет, на протяжении всей первой книги он пересказывает св. Иеронима, начиная от создания Адама и Евы и вплоть до вавилонского пленения, до появления пророков и христианства. И тут он делает паузу: «Но чтобы не казалось, что мы имеем представление только об этом племени, народе евреев, мы вспомним [memoramus] об остальных царствах, какие они были и в какое время истории израильтян они существовали [vel quail Israelitorum fuerint tempore]»[56].
И далее идут фразы такого рода: «Во времена же царствования Амона в Иудее, когда евреи были уведены пленниками в Вавилон, у македонян царствовал Аргей, у лидийцев — Гигес, у египтян — Вафр, в Вавилонии — Навуходоносор, уведший евреев в плен; у римлян — Сервий, шестой по счету» (I:17).
Еще раз он останавливается, чтобы пояснить: «Доселе пишет Иероним, а с этого времени и дальше — пресвитер Орозий» (I:41). И заканчивает общим подсчетом лет: «Кончается первая книга, где описано 5596 лет, от сотворения мира до кончины святого епископа Мартина» (I:48). Попутно отметим, что если пересмотреть эти подсчеты, пользуясь цифрами самого Григория Турского, то окажется, что он надбавил почти тысячу лишних лет!
Еще в XII веке — приблизительно в 1140 году — нормандский историк Ордерик Виталий начинает свою «Церковную историю» кратким пересказом святого Иеронима и Орозия; к своим источникам он также добавляет Библию, Трога Помпея, Беду Достопочтенного и Павла Диакона: «Их рассказы — наша отрада». Сперва он излагает Священную историю вплоть до Пятидесятницы; затем римскую от Тиберия до Зенона. Далее переходит к византийским императорам и к Меровингам. Можно привести множество других примеров, что тогда не существует ощущения изолированности отдельных историй, повествователь постоянно погружен во временную длительность.
Однако этот тип восприимчивости к Истории не привел к появлению собственно исторического мышления. Виной тому два обстоятельства, прекрасно очерченные Марком Блоком в его «Феодальном обществе».
Первое — избыток солидарности между прошлым и настоящим. Как это ярко сформулировал сам Марк Блок: «…общность между прошлым и настоящим скрывала контрасты и даже избавляла от необходимости их замечать»[57]. Отсюда эффект своеобразного «сплющивания» Истории. Человек XIII века представляет себе Карла Великого, Константина, Александра внешне и психологически похожими на современных ему рыцарей. У скульптора, художника по витражам или по гобеленам в мыслях не было показывать различия в костюмах. Это отнюдь не всегда объяснялось невежеством: посещение Девой Марией св. Елизаветы с западного портала Реймского собора свидетельствует о том, что временами они вполне умели реконструировать прошлое и одевать персонажей по античной моде. При желании художники находили способы индивидуализировать своих героев: так, они выделяли Христа и апостолов, облачая их в условные одеяния, которые, по-видимому, являлись производными от античного костюма. Если же они не прибегали к индивидуализации, то потому, что не испытывали в том потребности. Им более ощутима общность времен, нежели их различие: таков их способ существования перед лицом Истории. Для нас он тем более интересен, поскольку прямо противоположен широко распространенной современной позиции. Отметим, что нынешнее царство исторического разнообразия порождает такие инстинктивные и весьма показательные реакции, как отказ от местного колорита в религиозной живописи Мориса Дени и решение изображать евангельские сцены в современных костюмах[58].
56
Первое предисловие Григория. Здесь и далее все цитаты из Григория Турского даются по переводу В. Д. Савуковой:
57
58
Морис Дени был не только практиком, но и теоретиком религиозного искусства. В 1922 г. он опубликовал труд «Новые теории современного и сакрального искусства».