Непосредственное восприятие времени сохраняет лишь привычку к делению на эпохи правления, столь же знакомую, как чередование религиозных праздников, и более конкретную, нежели астрономический календарь. Это было во времена короля такого-то…
От эпохи патристики до «Больших французских хроник» Сен-Дени все свидетельствует о той важности, которая придавалась времени и его измерению. Средневековый человек жил в истории — библейской, церковной, истории миропомазанных королей-чудотворцев. Но он не воспринимал прошлое как нечто мертвое, именно поэтому с трудом превращал его в объект познания. В те времена, когда право было основано на обычае, а легитимность — на наследственности, когда преданность считалась главной добродетелью, прошлое слишком непосредственно его затрагивало.
Глава V
Отношение к истории: XVII век
Образ мысли любителя истории начала XVII века представляет нам любопытная книжечка 1614 года «Способ чтения Истории». Ее автор, Рене де Люсенж, сьер дез Алим, отнюдь не был специалистом: «Я не намереваюсь читать наставления, но хочу просто сообщить свое мнение и показать, с какого края подошел, когда сам захотел узнать Историю».
Лет с двенадцати он начал читать рыцарские романы о Гуоне Бордосском, четырех сыновьях Эмона, Петре Провансальском, Ожье Датчанине… Эти романы под общим названием «Синих сказок», «Синей библиотеки», «Кривых сказок», «Волчьих сказок» почти всю классическую эпоху продолжали находить читателей среди подростков, провинциалов и простонародья. У них были свои издатели, прежде всего семейство Удо из Труа. Даже Шаплен возьмется защищать Ланселота от рвения поборников древних[75]. Лишь в XIX веке эти старинные рассказы окончательно погрузятся в забвение, не выдержав конкуренции с «Маленьким журналом» и «Железнодорожной библиотекой». Следует признать, что они продержались и так очень долго и что их совершенно средневековые герои были хорошо знакомы детям XVII и XVIII столетия.
Итак, наш Рене имел «докторскую степень по этой баснословной науке» и «объял всех Амадисов». У него было ощущение, что он проник в самую глубь прошлого: «Мой уже укреплявшийся ум считал, что достиг вершины знания Истории. Эта химерическая наука о рыцарских доблестях полностью меня захватила, не оставляя ни малейшей воли ни днем ни ночью на то, чтобы думать и заниматься чем-либо другим: я поглощал их в два счета». Там были «любовные приключения, войны, придворное обхождение и рыцарские правила» — все то, что читатели еще долго будут искать в самых серьезных исторических книгах.
Так унаследованная от Средневековья популярная приключенческая литература стала истоком преданности истории. Этот феномен можно наблюдать и в конце столетия, на сей раз в случае одного из предтеч современного знания, Бернара де Монфокона. Еще ребенком он нашел в замке своего отца большой кожаный сундук, набитый книгами, за которые уже взялись крысы. Сундук принадлежал несколько эксцентричному родичу, который жил вместе с ними. В нем, пишет Монфокон, «я нашел огромное количество книг по истории, в особенности по истории Франции». Без сомнения, ворох рыцарских романов и старых хроник XVI века… Опыт Рене де Люсенжа, скорее всего, разделяли многие будущие читатели Мезере.
Но Рене де Люсенж не ограничился этой «химерической наукой», этой приключенческой литературой.
Вскоре он видит в ней лишь «ерунду» и именно тогда открывает для себя настоящую Историю. Что подразумевается под этим словом? Два жанра, обладавшие тогда разной степенью благородства: «древняя История», то есть Античность, и современная История — современная, конечно, для него, история его собственной эпохи. «Когда я отошел от всей этой ерунды, мне было невыносимо трудно взяться за древнюю Историю, как священную, так и мирскую, за историю греков и римлян». «В наших школах гремели тогда великие имена Метелла, Сципиона, Мария, Суллы, Цезаря, Помпея и наперед них Горация и Сцеволы — всех тех, кого их история возносит до небес, начиная с Ромула, ее основателя». Иначе говоря, История образца коллежа — та, которой «учат наставники», священная и древняя, рассматриваемая как нечто законченное, не имевшее продолжения, не преодолевшее преграду великих нашествий. В 1687 году Лонжпьер в своей «Речи о Древних» писал: «Когда варвары, более пагубные (ежели позволено так сказать) гибелью стольких великолепных трудов, нежели своей прославленной жестокостью, наводнили мир и сокровища… оказались погребены под руинами Империи… или рассеяны… варварство хлынуло с неудержимым натиском потока, более не сдерживаемого дамбами; Запад в особенности, более других испытавший ярость этих диких народов, вдруг оказался окутан непроницаемым мраком грубости и невежества, который продлился вплоть до того, как вновь не были обретены те же Древние», благодаря бежавшим из Константинополя грекам и семейству Медичи.