После конвульсий Революции и Империи решающим этапом в формировании современного исторического сознания стал XIX век. Если предшествующее столетие обрело чувство преемственности, то он увидел различие в человеческих оттенках эпох. Это слишком хорошо известно, чтобы долго задерживаться на открытии причудливых и живописных Средних веков, от «Рассказов из времен Меровингов» Огюстена Тьерри и вплоть до «Взятия крестоносцами Константинополя» Делакруа и «Легенды веков» Гюго[100]. Но как объяснить эту тягу к средневековью, причем зачастую средневековью вымышленному, если не тем, что в нем угадывалась особенная эпоха, не походившая своими нравами ни на героев Плутарха, ни на не столь отдаленные времена Старого порядка?
Романтический историк, будь то Огюстен Тьерри или Мишле, стремился воскресить прошлое, вернуть его к жизни во всех красочных и ярких подробностях, с только ему присущим оттенком. В подлинных рассказах о минувших событиях историки искали тот же эффект необычности и новизны, которого поэты и романисты хотели от вымысла, от исторической литературы. Но это желание перенестись в другой мир, быстро начавшее склонять историка в сторону живых картин, было не чем иным, как рудиментом ощущения различия времен. Рудиментом, поскольку для его удовлетворения хватало красочности и скольжения по поверхности: это был скорее вкус к диковинкам, нежели к исследованию глубинных изменений ментальных и социальных структур. Тем не менее для Истории эта способность удивляться прошлому стала важным приобретением. И вот тогда началось восторженное открытие других.
Именно поэтому, несмотря на все ошибки и лакуны, Мишле и сегодня (ив большей мере, чем вчера) продолжает вызывать горячий интерес. Он был столь чувствителен к уникальным чертам Истории, что интуитивно улавливал те контрасты и различия, которые современный историк обнаруживает при помощи более надежного научного инструментария, по сути не входя в противоречие с блестящими, хотя и недостоверными, догадками гениального романтика.
Кроме того, авторам первой половины XIX столетия не хватало критического метода для формирования надежной документальной основы. Они писали слишком быстро, почти как романисты — каковыми, по сути, и являлись. Вот почему, за исключением прозрений Мишле, их труды стали сегодня мертвой буквой.
Чтобы прийти к более приемлемой концепции Истории, определяемой теперь как интеллектуальное любопытство, был необходим метод — научный метод, как будет сказано во второй половине века.
Эрудиция существовала и до эпохи романтизма. Но эрудиты эпохи Старого порядка, в особенности XVII столетия, сохраняли привычки коллекционеров древностей и диковинок. Именно в начале XIX века параллельно с живой историей появляются критические издания текстов и документов. Достаточно упомянуть такие огромные сборники документов, как «Monumenta Germaniae Historica»[101] (1826) и «Документы, относящиеся к Истории Франции» Гизо (1835). Достигнутый прогресс в области эрудиции позволил историкам с большей строгостью проводить свои исследования, и многие сочинения 1840–1850-х годов отнюдь не утратили свой ценности; именно они стояли у истоков важнейшего труда Фюстеля де Куланжа[102].
Причины такого расцвета эрудиции неоднократно перечислялись. Потрясения, вызванные Революцией, а затем Империей, прервали размеренный ход Истории и превратили прошлое в чистый лист. Теперь появилось «до» и «после». До 1789 года революция не воспринималась как возможность нового начала: скорее, в ней видели возвращение к лучшему и более древнему состоянию. Особенность революций XVIII–XIX столетий состоит в том, что они предполагали завершить прошлое и начать настоящее с нуля. Этот пример оказался заразителен даже для римской католической церкви, когда в результате конкордата 1802 года все французские епископы лишились сана, чтобы стало возможным наново переформировать церковный штат и экклезиастическую географию. Тогда же возникла и увлекла общественное мнение идея новой эры, отделенной даже от ближайшего прошлого. Позднее эта идея новой эры наложилась на старое представление XVIII века о прогрессе и стала истоком практически всех изменений общественного мнения.
Поэтому историков стало прежде всего привлекать изучение нового, и они нередко забывали о стойкой инерции прошлого. Лишь зарегистрировав возникновение нового явления, они тут же распространяли его на общество в целом, а провоцируемое им сопротивление сбрасывали со счетов как близкий к исчезновению пережиток прошлого. Так сформировалось представление о неудержимом движении эволюции.
100
Картина Делакруа датируется 1840–1841 гг., «Рассказы из времен Меровингов» вышли в 1840 г., первые тома «Легенды веков» — в 1859 г.
102
По поводу этого периода, начинающегося с первой половины XIX в., трудно что-либо добавить к работе Камилла Жюлиана, опубликованной в качестве предисловия к его «Антологии французских историков XIX века»