Тем не менее эта вполне законная реакция не может полностью объяснить радикальную закрытость университетской истории. Чтобы разобраться, посмотрим на социальное происхождение тех, кто ее пишет и преподает.
Во второй половине XIX века буржуазия утратила интерес к университетской карьере — как и к некоторым административным должностям, — что открыло Университет для более демократического пополнения кадров. Детям из хороших семей внушали неприязнь к корпорации, которой недавнее обмирщение придало несколько антиклерикальный оттенок. Протестантские семьи это чувство не разделяли, так что в какой-то момент вместе с Моно они практически захватили университет[105]. Даже сегодня правовые факультеты и Сен-Сир более избирательны в отборе кадров, нежели филологические факультеты. У новоиспеченных членов университета, выпускников светской школы, не было шансов блистать в литературных салонах, даже если те, чтобы немного позабавиться и показать отсутствие предрассудков, проявляли интерес к богеме и авантюристам. Академия долго их бойкотировала, равно как и образованная публика, по-прежнему рекрутировавшаяся из рядов традиционной буржуазии. Напротив, университет открывал простор для честолюбивых планов.
Так достаточно скоро аудитория этих профессоров сузилась до будущих профессоров. Высшее образование перестало быть наставлением в культуре и превратилось в подготовку кадров для среднего образования. С распространением последнего и общим обуржуазиванием общества эта публика претендентов на профессорское звание становилась все более многочисленной. Но она умножалась, не расширяясь, не выходя за рамки технической специализации. Напротив, образовался отдельный закрытый мирок со своей литературой, своими издателями и периодикой, достаточно густонаселенный, чтобы быть самодостаточным.
Зачастую он пополняется от отца к сыну. Большинство моих товарищей по учебе были сыновьями профессоров или учителей. Прохождение экзамена на право преподавания или окончание Высшей нормальной школы было самым значимым инициационным обрядом для учителя, который надеялся, что его дети смогут вступить в ряды буржуазии. Так сформировалась новая социальная категория, обладавшая собственными привычками, нравами и, вскоре, традициями. В политическом плане она примыкала к левому крылу: высшая и средняя школа были сторонниками Дрейфуса. Вместе с Жоресом они вошли в представительские собрания; именно тогда в противостоявшей им буржуазной среде презрительно заговорили о «профессорской республике» как о противоположности правлению людей «достойных» или «способных».
Интересно, что этот дрейфусарский, радикалистский, вскоре заодно с Жоресом социалистический университет не породил идеологической литературы — по крайней мере, адресованной его собственной университетской публике. Учебники начальной ступени были переполнены предвзятыми мнениями и напоминали не столько труды по истории, сколько пропагандистские брошюры. Однако в более серьезных сочинениях, как в большой «Истории Франции» Лависса, они встречались гораздо реже. Радикалистский и республиканский университет никогда не отличался пристрастностью, свойственной ученым при тоталитаристских режимах. Напротив, это политически ангажированное сообщество дрейфусаров совершенно искренно стремилось оставлять в стороне современные предрассудки и не давать им проникать в Историю. Если ему не всегда удавалось добиться совершенной беспристрастности, именно в ней оно видело основу исторического исследования.
И это действительно было нечто новое. В первой половине XIX века История быстро превратилась в идеологическое оружие. Даниель Алеви поведал нам, как 1842 году Мишле, наряду с Эдгаром Кине и Мицкевичем, стал представителем «движения», апостолом новых времен[106]. В тот момент, когда он перестал давать уроки принцессам Орлеанским, «История Франции» была брошена на Средних веках и он обратился к Революции. Такое представление об Истории как о политическом уроке по-прежнему присутствует в академических трудах и в систематических попытках реабилитировать прошлое, представляющих собой реакцию на романтические апологии революций. Надо подчеркнуть, поскольку для этого требовался подлинный, не лишенный своего величия аскетизм, что Университет никогда не поддерживал такой эксплуатации Истории. Напротив, его основной принцип — История ничего не доказывает, она существует тогда, когда к ней не обращаются с рассчитанными на подтасовку вопросами. Более того, вообще не следует вопрошать Историю, поскольку это подразумевает селективность, избирательность по отношению к общей массе Истории, тогда как к ней не должны примешиваться никакие современные — пускай даже и неполитические — проблемы.
105
Моно — влиятельное протестантское семейство, из которого вышел целый ряд пасторов, теологов и университетских профессоров.
106
Алеви посвятил Мишле небольшую монографию: