Установление фактов. Восстановление фактов требует обращения к документам соответствующей эпохи и их критического истолкования. Это работа над текстами, максимально приближенная к источникам. Несмотря на свою очевидную тяжесть, в любом, даже самом среднем, историческом труде это самая ценная и аутентичная часть, которая спасает его от позитивистских искажений. Свидетель эпохи, любой подлинный документ до такой степени исполнен жизненных соков, что даже самый одержимый объективностью ученый не сможет до конца его иссушить.
Но то, что остается, представляет собой сложносоставное свидетельство и отнюдь не факт, который историк надеялся извлечь из этой живой материи. Факт бесконечно дорог историку, но его не было в документе до того, как тот к нему обратился: он сконструирован самим историком. В тот момент, когда факт определяется и устанавливается, он обособляется и становится абстракцией. Анатомируя человеческое поведение, как химик в лаборатории выделяет предмет своего эксперимента, историк не отличает то, что он именует фактом, от образчика опыта. Но что сохраняется живого в этом образчике? Историк считает возможным вернуть жизнь, вписав установленный факт в последовательность других фактов, которые ему предшествовали или за ним следовали.
Последовательность фактов. Когда факты каталогизированы, историк ставит перед собой задачу объединить их в том порядке, который воспроизводил бы временную последовательность.
Но возьмите какое-нибудь из «научных» пособий, скажем первый том «Истории Византии» Э. Брейе из серии «Эволюция человечества»[109]. Там вы найдете практически все известные факты. Они исчерпывающе изучены и расставлены в строгой последовательности. И тем не менее, возникает ли у вас абсолютно реальное, лишенное субъективности ощущение длительности, которое вы испытываете, проживая собственное историческое время? Когда я думаю о своем времени, о том, что происходит вокруг меня, мне нет нужды детализировать элементы — факты — этой Истории. Я прекрасно и совершенно непосредственно чувствую, что это время существует, что оно обладает для меня важнейшей, сущностной реальностью, хотя я не знаю половины фактов, которые завтрашний историк будет считать необходимыми для ее исчерпывающей реконструкции. Выпавшая мне на долю История и ее апостериорная реконструкция историком столь несхожи, что один из нас должен заблуждаться, либо человек, либо историк. Так кто же — человек (потому что он объективно не знает всех фактов, которые на него воздействуют) или историк (потому что факты даже в своей совокупности не содержат в себе всей Истории)?[110]
Вполне очевидно, что проживаемое нами историческое время нельзя свести к череде сколько бы то ни было многочисленных фактов. В отличие от прямой линии, которая состоит из бесконечного количества точек, историческое время не состоит из бесконечного числа фактов.
Я не хочу сказать, что при повторном погружении во временную длительность «факт» историка перестает существовать. Нет, он составляет часть ее скелета. К тому же по отношению к этой длительности следует различать две категории фактов: к первой относятся монументальные, разрывающие ткань времени и придающие особый характер некоторым его моментам. Можно подумать, что время цепляется за них и никто из живущих в соответствующую эпоху не может о них не знать. Но существуют и другие, тайные факты, которые в силу своей природы остаются в тени и неведомы современникам. Они оказывают некоторое влияние на свою эпоху, поскольку помогают возводить ее внешний фасад, но пребывают вне исторического сознания живущих в ней людей. Именно они — любимейший предмет исторических исследований. Историки тратят особенно много сил, чтобы разведать все то, о чем не знали современники. Прежде всего это относится к политической истории и к истории дипломатии. Похоже, что не слишком умудренные сопоставлением фактов историки опасаются таинства временной длительности и предпочли создать собственное время, отличное от времени современников, но полностью принадлежащее им как специалистам.
В любом случае выстраиваемая историком-объективистом последовательность не воссоздает тот опыт переживания времени, которым мы обладаем. Более того, сопоставляя факты — и те, которые принадлежали эпохе и были им извлечены и забыты, и другие, которых там не было, но которые им туда привнесены в силу тех или иных предпочтений, — он детемпорализует Историю. Отсюда это впечатление, что у него все происходит не так, как вокруг нас, это обескураживающее чувство, которым объясняется разочарование энтузиастов, о котором мы говорили в начале этой главы.
109
По-видимому, подразумевается книга Луи (а не Эмиля) Брейе «Византийский мир», первый том которой вышел в 1947 г. (
110
Не стоит думать, что недостающий абстрактному времени научных историков элемент может быть восполнен красочностью и литературным воображением. В книгах, чьи невежественные авторы пытаются «оживить» историю, также отсутствует эта таинственная реальность, которую мы стремимся открыть и призвать. Их случай просто не заслуживает внимания, поскольку только доверчивость публики и некомпетентность издателей позволяет им уставлять полки книжных магазинов своими скучнейшими фантазиями. Намного интересней неудачи настоящего историка, который стремится восстановить прошлое, измеряя совокупность фактов