Валентина рассматривала красные губы, изысканно подведенные глаза, темные стрелки бровей, волосы, собранные на затылке атласным бантом. «И когда только она успела стать взрослой женщиной?» — озадаченно подумала Валентина. Обе представительницы Дома Фонтеруа были одеты в элегантные черные костюмы с длинными сигарообразными юбками, шею и одной и другой украшал жемчуг: длинные бусы у Валентины, причудливое колье — у Камиллы. «Наверное, мы похожи на двух ворон, сидящих на проводах», — решила Валентина и с трудом сдержала нервный смешок.
— По всей видимости, ты неплохо его знаешь. На каком языке вы разговариваете?
— Чаще всего на французском, но иногда и на русском.
— Ты выучила русский язык?
— Да. Я посещаю курсы. Но Сергей отлично владеет нашим родным языком.
«Откуда этот молодой человек, живущий в Советском Союзе, знает французский?» — удивилась Валентина. Она бы еще поняла, если бы речь шла об отпрыске дворянской семьи, чудом избежавшем расстрела и ссылки, но сибиряк? Эта загадочная земля за Уралом вызывала в памяти мадам Фонтеруа какие-то обрывочные воспоминания о Транссибирской магистрали, о городах Омск и Томск, так похожих по звучанию, и о Михаиле Строгове, которому выжгли глаза[72].
Валентина также смутно припомнила, что одного из служащих Дома Фонтеруа большевики повесили во время революции.
Ну и, конечно, Леон, который исчез где-то в Сибири, так далеко, что не было никакой возможности отправиться на его поиски. Так странно! Незнакомец из России внезапно появляется на паперти церкви Мадлен, а на следующий день нотариус, читая завещание Андре, упоминает своего младшего брата. «Ввиду отсутствия моего брата Леона, пропавшего в России еще до Первой мировой войны, о котором все близкие никогда не прекращали скорбеть, я завещаю двоим моим детям в равных долях семейное предприятие…» Валентине показалось, что в этой далекой Сибири было нечто от Атлантиды и что оттуда нельзя было ждать ничего хорошего.
— Увидев, как ты пожирала его глазами, я невольно задалась вопросом, насколько серьезны ваши отношения. Тебе следовало бы подыскать себе мужа, родить детей, Камилла. Время имеет неприятную особенность — с годами оно мчится все быстрее и быстрее. Ты уже не так молода и сама это знаешь.
Камилла напряглась, охваченная гневом. Как же ее утомило это вечное сражение с матерью! Ребенком она боролась за ее внимание, девушкой — за право учиться, и, наконец, повзрослев, стала сражаться за возможность быть правой рукой отца. Валентина всегда лишь порицала дочь. Все, что делала Камилла, казалось матери неправильным.
— Почему с тобой всегда так сложно, мама?
— Что ты хочешь этим сказать?
— Ты никогда не пыталась понять, что я чувствую. Всю мою жизнь, с самого детства, ты удерживаешь меня на расстоянии, как будто я совершенно чужой человек, занесенный в этот дом каким-то злым роком. Ты воспринимаешь меня как нечто лишнее, обременительное. Все, что касается меня, тебя раздражает, ты не понимаешь, что и почему я делаю. И ты даже не даешь себе труда попытаться понять.
Мать внимательно смотрела на дочь, брови на ее совершенном лице удивленно поднялись. Камилла вздрогнула, осознавая, что рядом с матерью всегда ощущала холод.
— Ты преувеличиваешь. Как всегда. Я не думаю, что…
— И папу тоже, ты ведь его тоже никогда не любила, не так ли? А он тебя обожал. Он был слишком добрым и слишком слабым. Мужчина, покоренный тобою, — легкая добыча.
Шокированная ее обвинительным тоном, Валентина сурово взглянула на дочь.
— Прошу тебя, Камилла. Я не идол, на меня не надо молиться. И я не пожираю мужчин.
— Действительно? А отец Максанса?
Мать побледнела.
— Что ты имеешь в виду? — спросила мадам Фонтеруа внезапно осипшим голосом, медленно ставя чашечку на стол.
— Максанс ведь не Фонтеруа, не правда ли?
Немигающие светлые глаза. Чуть приподнятый подбородок, трепещущие ноздри.
— Ты потеряла голову, моя бедная девочка.
Камилла горько рассмеялась. Резким движением она встала с кресла и подошла к приоткрытому окну. Порыв ветра подхватил несколько каштановых листьев, окрашенных в рыжеватые тона. Солнце согревало лицо, но молодая женщина чувствовала себя все такой же заледеневшей.
— Он сын Александра Манокиса, ведь так? Я должна была догадаться об этом раньше, еще во время войны, но я была слишком юной, совсем слепой. Порой я спрашиваю себя: ты меня никогда не любила, потому что я — дочь своего отца, а не плод супружеской измены?
— Камилла, я запрещаю тебе!..
Камилла развернулась, как будто готовясь к нападению. Ее мать также поднялась, такая прямая, такая неприступная в своем черном костюме.
72
Имеется в виду герой приключенческого романа Жюля Верна «Михаил Строгов: курьер царя». Строгов попал в плен к татарам, и его ослепили, приняв за шпиона.