После обеда они отправились на прогулку. Карл протянул Еве руку. Петер шагал чуть в отдалении, погруженный в свои мысли.
Они вышли на просторную площадь Аугустусплац, на которой возвышались прекрасные здания, в том числе и здание Оперы. Раздался лязг тормозов, и трамвай, остановившись, выпустил из своего чрева толпу пассажиров.
— Возможно, ты была излишне сурова с ним, — пробормотал Карл.
— Я была искренней, — возразила Ева. — На Петера оказывают дурное влияние, и я этого не приветствую. Все нормальные молодежные организации распущены. На последнем родительском собрании некоторые из пришедших вскидывали руки в гитлеровском приветствии. Ты бы видел мое лицо и лицо учителя истории! К сожалению, я не умею скрывать свои чувства.
— Но в преддверии смены правительства нам следует научиться притворяться. К счастью, в стране уже зреет протест… Взгляни на нашего бургомистра. Гёрделер[29] выставил стражу у Ратуши, чтобы помешать поднять над нею нацистский флаг.
— Ты всегда был оптимистом, Карл, но на сей раз, боюсь, ты ошибаешься.
Она подняла голову и окинула взглядом кариатиды и стройные колонны университета.
— Я с горечью думаю о том, что они создали комиссию для национализации старейшей школы Германии! Они все уничтожают: газеты, своих противников, образование… Взгляни, вот что нас ждет, — и женщина указала на ребенка в коротких штанишках, весело бегущего за мячом, разукрашенным свастикой.
— Англия и Франция не допустят этого.
— И что, по-твоему, они сделают? — с иронией в голосе поинтересовалась Ева. — Объявят войну? Да они еще от предыдущей не оправились. К тому же их устраивает сильная Германия, сдерживающая проникновение большевизма.
— Коммунизм ничем не лучше нацизма, это я уже тебе говорил. Две тоталитарные системы, которые отрицают свободное волеизъявление и такое понятие, как индивидуальность.
Какое-то время Ева молчала.
— Я не понимаю, как могут люди быть настолько слепыми.
— Люди не всегда слепы, — хмуро заметил Карл. — Чаще всего они алчны и трусливы. А это много хуже.
Шестьсот мест концертного зала «Гевандхауз» постепенно заполнялись публикой, повсюду раздавалось шуршание длинных платьев и тихое гудение голосов. Среди черных фраков Карл заметил и выделяющуюся коричневую форму нацистов. Мимо него, весело переговариваясь, прошли две дамы. На корсажах их платьев переливались и сияли драгоценными камнями золотые свастики. «Хоть бы Ева их не заметила!» — обеспокоенно подумал Крюгер.
Всю вторую половину дня его жена старалась успокоиться после обеда с Петером. Сразу по возвращении домой мальчик поднялся к себе в комнату. Прежде чем отправиться на концерт, Ева зашла к сыну, чтобы поцеловать его. Карл опасался новой перепалки, но жена вернулась в гостиную, улыбаясь, и мужчина почувствовал себя успокоенным. Петер вступит в ряды гитлерюгенда, но при этом останется верным родителям, по крайней мере он поклялся в этом матери. Карл от всего сердца на это надеялся, но опасался того давления, что будет оказано — он в этом не сомневался — на подростка. Как можно противостоять этому в таком юном возрасте, когда тебе вдалбливают, что ты принадлежишь к господствующей расе? Петер должен проявить необыкновенную твердость духа, чтобы не поддаться привлекательным призывам. А Карл не мог не сомневаться в том, что его сын настолько стоек и умен, хоть и испытывал стыд.
Баритон, которому Ева аккомпанировала во время первого отделения концерта, поблагодарил публику поклоном. Мужчина казался столь же предупредительным, как и молодой Клаузнер. Карл спрашивал себя, как сложится судьба литературного редактора, который этим утром сообщил своему патрону, что намерен эмигрировать в Палестину.
«Вы уверены в своем решении, Клаузнер? — обеспокоенно спросил Карл. — Вы же там никого не знаете. Как вы собираетесь жить?» Залившись краской, молодой человек посмотрел на своего работодателя. «Как-нибудь устроюсь, господин Крюгер. У меня нет выбора. Моя жена потеряла работу, а она была учительницей. Если так будет продолжаться и дальше, мы не сможем зарабатывать деньги, как же мы тогда прокормим наших двоих детей?» «Но, в конце концов, Клаузнер, я не хочу вас увольнять!» — возразил Карл. Молодой человек печально улыбнулся: «Простите мне мою дерзость, патрон, но наступит момент, когда вы не сможете ничего поделать». Карл побледнел: в свои двадцать восемь лет этот блестящий дипломированный специалист по литературе, наделенный недюжинным умом, раньше всегда прислушивался к советам Крюгера. Клаузнер снял очки и потер покрасневшую переносицу. «Мои родители отказываются нас сопровождать. Мой отец был награжден железным крестом, как и Адольф Гитлер. Странная иронии судьбы, не правда ли? Он думает, что награда защитит его, и все время повторяет, что чувствует себя немцем. Он полагает, что гонения не коснутся немецких евреев, что все эти призывы относятся лишь к представителям нации, живущим на востоке». Молодой человек протер очки платком. «Он наивен и горд, но существует мизерный шанс, что моей матери удастся его переубедить. Тогда они присоединятся к нам. Если того захочет Бог…» Карл поднялся, собираясь пожать редактору руку, затем, вспомнив их первую встречу, когда Клаузнер, нервничая и бледнея, пришел, чтобы получить работу корректора, схватил молодого человека за плечи и крепко обнял. Разве сможет выжить этот мужчина, чувствующий себя комфортно лишь среди книг и рукописей, в разваливающейся стране, где все так зыбко?
29
Карл Фридрих Гёрделер — германский политический деятель, обер-бургомистр Лейпцига, один из руководителей антигитлеровского заговора.