Ничего… Все тот же незамутненный зимний пейзаж: ветви деревьев согнулись под тяжестью снега, пологий склон холма и кочковатая земля скрыты под толщей снежного покрова.
Тогда Сергей постарался, как учил его отец, сконцентрироваться на малейшем подрагивании, на любой «фальшивой ноте», которая могла бы выдать хищника, пришедшего сюда в поисках добычи. Он уже заприметил следы лисицы, которая пробежала несколькими часами ранее.
В такие секунды в любом коренном сибиряке просыпается инстинкт первобытного охотника, и он больше не прислушивается к голосу рассудка. Он начинает чувствовать и действовать, как животное. Очень часто в кустах мог затаиться некто опасный, а вовсе не та добыча, которую ты ждал. Быть может, отец почуял волка, незаметного, терпеливого волка, притаившегося в засаде и уже готовящегося к прыжку?
Долгими зимними вечерами Григорий Ильич часто рассказывал о своей встрече с тигром. Каждый раз эта история обрастала фантастическими подробностями, заставляющими думать, что Григорий преувеличивает, к тому же все знали, что тигры живут за тысячи километров от их поселения. Но с самого детства на Сергея всегда производил впечатление этот рассказ о противостоянии человека и огромной дикой кошки.
По его телу пробежала волна дрожи, но подросток старался сохранять спокойствие. Однако он еще не научился управлять своими страхами. Охотники не раз потешались над Сергеем, утверждая, что для живущего в лесах он наделен слишком буйным воображением. Мальчик не раз преждевременно стрелял из ружья во время охоты, а также частенько вскакивал посреди ночи, разбуженный кошмаром, — ему снилось, что на него напал медведь. Сережа знал, что первый муж его матери погиб от когтей хищника. Его тело, разорванное на части, обнаружили на берегу реки. «Это закон сильнейшего, так уж устроено в природе, — говаривал Григорий, который был истинным фаталистом. — Так заведено и между людьми».
Сергей слышал, как пульсирует кровь у него в ушах. Он никак не мог сконцентрироваться. Больше всего ему хотелось броситься наутек, закричать, чтобы нарушить это гнетущее молчание. Спокойный взгляд отца остановился на лице мальчика. Потрескавшиеся губы беззвучно прошептали: «Дыши…»
И лишь тогда подросток понял, что задерживал дыхание. Устыдившись, он принялся убеждать себя, что тяжелый липкий страх можно победить, подчинить, надо всего лишь взять себя в руки, оценить опасность, придать ей необходимый вид и размер, как будто формируешь круглый и гладкий снежок, который легко умещается на ладони.
Глядя прямо в глаза отцу, Сергей начал сражение с собственным страхом, за которым стояли все его навязчивые идеи, все детские тревоги и юношеские сомнения. Он схватил страх под уздцы, и тот, в свою очередь, испугавшись, стал отступать, понемногу покидать тело подростка, которое взял в заложники. Вместо себя страх оставил необыкновенную ясность ума, удивительную легкость. Сердце Сережи стало биться ровнее. Мышцы шеи и рук расслабились.
Где-то справа, краем глаза, он увидел, как движется какая-то тень.
— Это рысь, — чуть слышно прошептал он. — Но я хочу, чтобы она осталась в живых, — добавил он очень серьезно.
— Почему? — выдохнул отец.
— Потому что она научила меня справляться с собственным страхом.
Иван Михайлович просветлел лицом. Как же изменился его сын! Отныне он стал взрослым. Из-под меховой шапки на охотника доверчиво смотрели темные глаза сына. Иван Михайлович отметил бледность его щек, подбородок, который в последнее время стал более твердым.
— Я уважаю твой выбор, Сережа.
С небывалой нежностью охотник прижал сына к груди, прижал не как ребенка, но как мужчину.
Александр поправил накидку на манекене «Stockman»[30] и отступил на шаг, чтобы получше рассмотреть изделие. Изысканный мех горностая требовал особого внимания, но мужчина был удовлетворен удавшимся декоративным орнаментом. Тут и там прикрепленные черные хвостики подчеркивали белизну накидки.
Разом навалилась усталость. Меховщик потер глаза непослушными пальцами, а затем осторожно, как старик, уселся на табурет и взглянул на часы: три часа ночи. У него было ощущение, что руки одеревенели, а в поясницу вбили те гвозди, которыми он прикреплял шкуры к раме, но, как бы то ни было, его последнее манто для выставки закончено. Ради завтрашнего дня он рискнул всем: скудными сбережениями, сырьем, выданным ему в кредит предприятием Гольдмана, и своими последними надеждами.
— Если я ее не получу, то повешусь! — проворчал Александр.
30
В середине 20-х годов под влиянием пуризма Коко Шанель, а также скульптурных экспериментов Модильяни и Бранкузи появляются авангардные манекены с абстрактными головами и лицами, напоминающими строгими линиями африканские маски. Фирма «Siegel & Stockman» представила такие манекены на Выставке декоративных искусств в Париже.