В глубине длинного коридора с красным ковром на полу и портретами предков на стенах, выстроившихся, как на параде, виднелась дверь из темного дуба, ведущая в кабинет отца. Дверь в комнату секретаря, обычно открытая, оказалась запертой. На втором этаже здания владычествовала тревожная тишина.
— Папа! — позвала Камилла, и ее сердце сжалось от необъяснимого страха.
Девушка побежала, коса била ее по спине. Не постучав, она с грохотом распахнула дверь.
Отец удивленно поднял голову. Сидящие в креслах Даниель Ворм, управляющий мастерской, и Филипп Агено, один из администраторов фирмы, повернулись, чтобы взглянуть на вошедшего.
— Извините… — запинаясь, пробормотала Камилла, чувствуя, как краска заливает лицо. — Мне очень жаль… Я думала, что здесь никого…
— Входи, Камилла, — сказал отец. — Я предполагаю, что ты была в училище.
— Да. Директор велел нам расходиться по домам. Он пока не знает, когда возобновятся занятия.
Девушка закрыла за собой дверь. Ей было жарко, она умирала от жажды. Отец жестом указал на кувшин с водой и предложил дочери сесть.
— Ну что же, давайте продолжим наш разговор о защите магазина, — предложил он. — Нам потребуются фанерные щиты и рулоны бумаги, чтобы предохранить стекла. Следует также предусмотреть затемнение окон на случай, если введут комендантский час.
— Мы получили крупный заказ от отеля Риц, — заговорил Даниель Ворм и посмотрел в раскрытую тетрадь, лежащую на коленях. — Им требуется двадцать двойных покрывал для бомбоубежища. Я не удивлюсь, если узнаю, что спальные мешки они заказали в Доме Гермес[40].
Филипп Агено провел рукой по лысому черепу. Камилле не нравилось его довольное лицо и рот с вывернутыми губами, блестящими, как внутренняя часть раковины.
— Вот увидите, — начал он ироничным тоном, — французская элегантность останется неизменной даже под немецкими бомбами.
— Париж не будут бомбить, — возмущенно заявил Даниель Ворм. — Наши солдаты не столь бездарны, как эти несчастные поляки. Они смогут дать отпор захватчикам.
На лице Агено явственно читалось сомнение, и, чтобы не допустить перепалки между мужчинами, Андре поднял руку в успокаивающем жесте.
— Давайте будем надеяться на лучшее, Ворм. Я позвонил в министерство, чтобы предложить меховые куртки-«канадки» для наших солдат. Они пришлют нам список того, что им необходимо.
— А коллекция? — забеспокоился Даниель Ворм. — Та, что мы продемонстрировали прессе в прошлом месяце? Неужели нам придется отказаться от нее?
— Жительницы Северной и Южной Америк не отменяли своих заказов. Хотя, боюсь, у француженок появятся другие заботы. Но, что бы ни случилось, будем приспосабливаться. Мы не закрылись в 1914 году, не закроемся и теперь. На нас лежит большая ответственность, мы должны помнить о наших работницах и тех рабочих и служащих, которых не призвали в армию, — уверенно закончил Андре.
Камилла изо всех сил сжала ладонями стакан с водой. Она почувствовала себя увереннее. Девушка очень боялась, что отец решит закрыть фирму в ожидании лучших времен. Представляя себе огромное здание на бульваре Капуцинов брошенным, как корабль, севший на мель, Камилла Фонтеруа испытывала ужас.
Даниель Ворм и Филипп Агено покинули кабинет. В присутствии своих служащих Андре излучал собранность и решительность, но как только дверь за ними захлопнулась, его плечи поникли.
Камилла обогнула массивный стол из красного дерева и позолоченной бронзы, на котором лежали груды документов, эскизов моделей, цветные карандаши и черные фломастеры. Краем глаза она заметила набросок манто с капюшоном.
Девушка оперлась о подлокотник кресла и обвила рукой плечи отца. Она не могла найти нужных слов. Ей хотелось успокоить родного человека, пообещать ему, что все будет хорошо, что она всегда поддержит его, но Камилла не хотела походить на жеманную особу, произносящую эффектные фразы. В свои семнадцать лет она чувствовала себя уже состоявшимся, уверенным в себе человеком, но она знала, что в глазах родителей навсегда останется беспомощным и неопытным ребенком. Однако Камилла не сомневалась, что главное в жизни не возраст, а характер, и именно он помогает преодолевать любые невзгоды. Камилла встречала взрослых людей, таких как Одиль Венелль, которые оставались вечными детьми, но также была знакома с десятилетними мальчиками, например с Генрихом Ганом, в чьих глазах плескалась вся мудрость мира.