— Я серьезно вам говорю, меня контузило, — шептал Богдан. Теперь ему нет спасения, он должен покончить с собой. Чтобы этот Лука Бог, казарменный вонючий гад, его унижал?! Нет!
— Веришь, студентик, а тебе все-таки повезло. Легкая контузия. Бывает, в первой переделке люди в штаны накладывают. Я своими глазами видел. Полные штаны, нос зажимать приходится возле такого контуженного.
— Слушай, ты! — Богдан вскочил и встал перед огоньком сигареты. — Я убью тебя!
— О, вот это уже по-людски! Ну-ка осади, дерьмом пока несет от тебя!
— Ты зверь! Ты гад, подпоручик! Я тебя зубами разорву!
— Не ори, студентик. А то как бы не дали по тебе очередь, что ты в самом деле… Штаны менять придется, убытки.
Богдан кинулся на него, но Лука Бог увернулся.
— Тихо! Смирно, унтер-офицер!
Богдана трясло; покончить бы сразу, немедленно и с ним и с собой, пока темно.
— Об этой твоей контузии не узнает никто. Даю честное слово офицера. Никто. Это останется нашей с тобой военной тайной. А теперь пошли в траншею, к солдатам. Чего молчишь? Закурить хочешь?
Богдан наугад нашел сигарету, но тут же бросил. И последовал за Лукой Богом, полный решимости не дожидаться утра.
Иван лежал в окопе, охваченный отчаянием — что же случилось с Богданом, — когда раздался голос Луки Бога:
— Савва, где этот твой косой взводный?
— Прямо перед тобой, подпоручик.
— Ты где, студентик? Цел? А твоего побратима, длинного и усатого, контузило.
— Тяжело? — Иван вскочил.
— Да нет, пронесло. Одурел, наглотался дыма. Да шкуру ободрал, выблевывая. Теперь порядок. Закурил даже, а если контуженый курить хочет, значит, ничего серьезного.
— Вы уверены, что не серьезно? Можно мне к нему?
— Здесь тебе не тротуар для прогулок. Говорю, ему больше повезло, чем он заслуживает. Тс-с! Вон они, наши соседушки, потолковать желают!
Сверху из промозглой тьмы раздались голоса:
— Эй, придурки! Что стихли, наколол вас ваш дядя Пера[71]? А мы вам сегодня ночью усы повыдергаем!
— Наколол тебя твой Франц Иосиф! Я тебе сам все кишки повыдергаю, гаденыш! — ответил кто-то из Иванова взвода.
— Откуда ты, придурок?
— Из Мачвы, шваб. Из Черной Бары, если знать желаешь.
Иван подвинулся к Савве:
— Что тут происходит?
— Это милые шуточки между братьями. Как встретимся, так и давай друг дружку заводить.
— Кого? Там же немцы.
— Сейчас там швабские хорваты. Вот уже неделя, как мы с ними перекликаемся по всей Подгорине до самого Бачинаца.
— Неужели правда, Савва? — прошептал Иван, вспоминая, как в казарме они ночь напролет толковали об объединении сербов, хорватов и словенцев, о восстании славян в Австро-Венгрии, свято веря в народное братство; Богдан в поезде даже предлагал петь «Прекрасна наша отчизна», если они вдруг окажутся лицом к лицу, сшить хорватский флаг, выкрикивать лозунги чехам, боснийцам, далматинцам. А сейчас в темноте эти «братья» перекликались:
— Был я в Черной Баре. Дом твой возле церкви. Хорошая баба у тебя, придурок! Эх, и поиграли мы с ней ночку! Рит у твоей бабенки что сахар!
— Что такое «рит», мать твою? Эй, босниец, Илия, что такое «рит» у швабов означает?
— Рит — это, Сретен, задница.
— Эй, шваб, у тебя даже названия людского нет для такого места, куда тебе мужские дела делать!
— А отчего у твоей бабы, Петрович, такой пупок, сучий ты сын?
— Я тебе, Франич, сполна выдам, как перейду Саву!
— Эй, ты, псина сербская! Попользовался я твоей сестричкой! И еще разок к ней загляну, как дядю Перу поймаю! — кричал другой.
Кто-то из солдат Ивана в ответ на упоминание о сестре пальнул.
— Не стреляй! Пусть треплют языками. Ведь болтают, что в голову придет, — предостерег Савва.
— Эй, босоногий, отчего это пес твою бабу в задницу укусил?
— Не хватит тебя, швабское дерьмо, для сербской бабы! Ты и делать-то ничего по-людски не можешь! — ответил кто-то, вероятно, из Богданова взвода.
Ближайший к Ивану солдат поднялся и исчез во тьме.
— Куда ты, Сретен? — шепнул Савва.
— Бродяги! Цыгане!
— Ты выбирайся утречком из окопа, давай попробуем… перед двумя-то армиями. У кого струя ближе пойдет, в того оба войска и стрелять будут. Погляжу я тогда на тебя, шваб!
— Ну и чудной ты, Алекса! — рассмеялся Савва.
С той стороны нет-нет раздавались выстрелы, перекрывавшие крики.
— Савва, давай ударим по ним. Это ужасно. Это невыносимо, — взмолился Иван.
— Зачем? Шутят солдаты. Свои ведь. Слава богу что понимаем друг друга.