— Ты в норме? — спросил Креймер. Я уже почти добралась до конца программы, и тут Креймер ткнул пальцем в страницу, чтобы я ее не перелистнула. — Но это разве не твоя девушка?
Я присмотрелась: она. Трейси сменила свою заурядную варварскую фамилию — под которой я всегда ее знала, — на офранцуженную и для меня нелепую: Леруа. Имя тоже оказалось подогнанным — теперь она звалась Треси. А на снимке волосы у нее были гладкими и блестящими. Я громко расхохоталась.
Креймер с любопытством взглянул на меня.
— Вы с ней старые подруги?
— Я ее очень хорошо знаю. То есть мы не виделись лет восемь.
Креймер нахмурился:
— Понимаешь, в мире парней мы бы такое назвали «бывший друг», а еще лучше — «чужой человек».
Заиграл оркестр. Я читала биографию Трейси, яростно разбирала ее по косточкам, стараясь обогнать время, пока в зале не померк свет, словно зримые буквы прятали в себе какой-то другой набор слов с гораздо более глубоким смыслом, требовавшим расшифровки, и явили бы нечто существенное о Трейси и том, как она теперь живет:
Треси Леруа
ХОР / ДАГОМЕЙСКАЯ ТАНЦОВЩИЦА
Театральные роли:
«Парни и куколки» (театр Уэллингтон); «Пасхальный парад» (гастроли по СК); «Бриолин» (гастроли по СК); «Слава!» (Шотландский национальный театр); Анита, «Уэстсайдская история» (мастерская)[179]
Если такова история ее жизни, то разочаровывает. Здесь недоставало вездесущих достижений других подобных биографий: нет телевидения, нет кино, никаких упоминаний о том, где ее «готовили», из чего я сделала вывод, что учебу она так и не закончила. Помимо «Парней и куколок» другие работы в Уэст-Энде не значились — только эти унылые на слух «гастроли». Я представила себе маленькие церковные залы и школы в глубинке, малолюдные утренники на сценах заброшенных кинотеатров, мелкие местные театральные фестивали. Но что-то во всем этом пришлось мне по душе — другая моя часть, столь же крупная, возбудилась от мысли, что эта биография Треси Леруа довольно-таки сопоставима — для любых прочих в этом зале, кто сейчас читает программу, или кого угодно из актеров труппы — с любой другой подобной историей. Что у Треси Леруа общего со всеми этими людьми? С девушкой сразу справа от нее в программе, у кого биография бесконечна: Эмили Вулфф-Прэтт, училась в КАТИ и не может знать, в отличие от меня, насколько статистически невероятно то, что моя подруга вообще оказалась сейчас на этой сцене — в любой роли, в любом контексте; вероятно, ей достает опрометчивости думать, будто это она, Эмили Вулфф-Прэтт — настоящая подруга Трейси лишь из-за того, что видит ее каждый вечер, лишь потому, что они вместе танцуют, хотя на самом деле она и понятия не имеет, кто такая Трейси, или откуда взялась, или чего ей стоило сюда попасть. Я перевела взгляд на портрет Трейси. Что ж, надо признать: вышла она довольно неплохо. Нос у нее уже не казался таким возмутительным, она с ним как-то сжилась, а жестокость, которую я всегда у нее в лице подмечала, теперь затмевалась мегаваттной бродвейской улыбкой, общей для всех актеров на странице. Удивительно было не то, что она хорошенькая или сексуальная — эти свойства имелись у нее чуть ли не с детства. Удивительно было, насколько элегантной она теперь стала. Пропали ее ямочки Шёрли Темпл вместе с намеком на провокационную полноту, которую она проявляла ребенком. Мне почти невозможно было вообразить сейчас ее голос, каким я его знала, каким запомнила: чтобы он исходил от этого нахальноносого, гладковолосого, нежно веснушчатого существа. Я улыбнулась ей на странице. Треси Леруа, за кого ты теперь себя выдаешь?
— Ну, поехали! — сказал Креймер, и занавес раздвинулся. Локти он упер в колени, руки — двумя детскими кулаками под подбородком, лицо он сделал шаловливое: сгораю от нетерпения.
Справа на сцене — южный дуб, задрапированный испанским мхом, прекрасно изображен. Слева — намек на миссисипский городок. В центре — плавучий театр у пристани, «Цветок хлопка». Трейси вместе с четырьмя другими женщинами вышла первой на сцену из-за дуба, держа метлу, а за ними с различными мотыгами и лопатами появились мужчины. Оркестр сыграл начальные такты песни. Ее я узнала, как только услышала — большой хоровой номер, — и тут же меня охватила паника, сама не знаю почему, и только мгновение спустя сама музыка дала мне подсказку из памяти. Мне представилась вся песня, разложенная в нотах, — и к тому же я вспомнила, каково мне было, когда я увидела этот номер впервые. И вот слова — ребенком они меня шокировали — сами слепились у меня во рту, в такт самой увертюре оркестра: я вспомнила Миссисипи, где все «негритосы» работают, а белые люди — нет, и вцепилась в подлокотники кресла, меня так и подмывало вскочить с места — как будто сцена эта мне снилась — и остановить Трейси, пока она еще не начала, но едва я об этом подумала, стало уже слишком поздно, и поверх слов я подумала, что мне показалось, будто некоторые слова тут заменили, но, разумеется, их заменили — первоначальный текст уже никто не поет много, много лет[180]. «Здесь работаем мы все… Здесь работаем мы все…»
179
«Grease» (1971) — американская оперетта Джима Джейкобза и Уоррена Кейси. «Fame» (1988) — американская оперетта композитора Стива Маргошеса и либреттиста Жака Леви по мотивам одноименного американского фильма (1980) британского режиссера Алана Паркера. «West Side Story» (1957) — американская оперетта композитора Леонарда Бёрнстайна и либреттиста Стивена Сондхайма по мотивам трагедии У. Шекспира «Ромео и Джульетта».
180
Первоначальная постановка оперетты длилась четыре с половиной часа, но впоследствии ее сократили до трех и ставили в разных версиях с заменами текста и номеров всю последующую историю.