— Но я должен уехать!
— Уходите! А то вас арестуют!
Его не пропустили. Барон видел, как удручённо, беспомощно, ссутулившись, уходил этот человек...
Место перед столом контроля освободилось. Генерал уверенно подошёл и протянул командировочное удостоверение и документ, подтверждающий, что он — финн и следует в Финляндию. За столом сидели тоже солдаты. Один из троих — пожилой, он и был старшим, потому что задавал вопросы именно он. На этот раз Маннергейму очень повезло. Все трое плохо знали русский. Более того, они были ингермаландцами[17]. Он это понял сразу, с первых же их слов. Перейдя на финский, объяснил, что едет на Родину, подлечиться. Что в связи с его здоровьем его освободили от работы.
— А почему ваше удостоверение, гражданин Маннергейм, выдано военными властями города Одессы?
— А все документы тогда выдавали военные. Как и вы, например, разрешаете выезд и въезд и гражданских лиц. Тогда ещё и революционные события не дошли до Одессы. — И вдруг он подумал, что, может, слава Господу, и теперь не дошли?.. Но тут же понял, что эта надежда напрасная. — Вот и еду домой...
— В Гельсингфорс?
— Конечно.
— Ну хорошо, хорошо.
Когда поезд наконец тронулся, барон почувствовал облегчение. Он до глубины души, до последнего нерва чувствовал, как важно ему сейчас быть в Финляндии. Он понимал, он предчувствовал миссию, возложенную на него провидением.
Рядом в купе ехали пожилые финны, муж с женой. Видимо, долго жившие в России, они привыкли, что все вокруг финского не знают, и разговаривали между собой в полной уверенности, что сосед не знает финского языка. Потому что он с проводником, проверявшим билеты, говорил при них по-русски.
— Юмалакиитос! Спасибо Господу, дорогой Юсси, что мы наконец выбрались из этого ада! Это же невозможно! Весь Петербург сошёл с ума! Я думала, что не доживу до выезда оттуда. Спасибо Господу...
— Успокойся, Ритва! Всё хорошо, мы уже скоро будем дома.
Барону было неловко слушать то, что, по их мнению, он не слышал, точнее не понимал. И он вышел покурить.
В тамбуре, глядя сквозь стекло в темноту декабрьской ночи, курил сигарету, и перед его взором вдруг снова возникла полутёмная комната с блестящим полом, в одесской гостинице «Лондон», где представительница британского Красного Креста леди Мюриель Паджет уговорила его к общению с ясновидящей...
Спокойный и бесстрастный голос провидицы поведал тогда барону о его пути и высоком предназначении. Она сообщила ему о том, что он, именно он, будет главнокомандующим и приведёт армию к победе. О его высокой государственной миссии рассказала ему тогда эта незнакомая и странная женщина.
Но не ей он верил. Он знал это как бы изначально. Ещё и до того, как в ледяном сумраке пустыни Такла-Макан явился к нему светящийся небесным светом Посланник. Он чувствовал внутреннее волнение и напряжение всегда, когда дело касалось судьбы Финляндии и её народа. Это было глубоким, почти врождённым чувством ответственности за страну. Неразрывно связанным с предназначением, предначертанным для него.
Перед новым 1918 годом, в котором произойдёт много, очень много решающих и роковых событий, он ещё раз побывает в Петрограде. В новом, восемнадцатом, будет расстрелян его Государь-Император, которому он служил почти тридцать лет, утверждая перед ним и отстаивая по мере своих сил права своего народа. В новом, восемнадцатом, он, Маннергейм, спасёт свою страну от революционной безмерной резни и кровавой большевистской диктатуры. И потом — ещё от многого... А пока приближался Новый, 1918. Поезд, постукивая на стыках, спешил в Гельсингфорс.
10. ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ
1918. Январь.
Плотный и чуть полноватый Пёр Свинхувуд был на шесть лет старше Маннергейма. Представительный, в тёмно-серой изысканной «тройке», — однобортном костюме с жилетом, — он сидел напротив барона в своём председательском кресле в просторном, с белыми окнами, кабинете за огромным массивным столом тёмного морёного дуба. Его внушительные усы и бородка, с явной проседью, выразительно выделялись на фоне ослепительно белого ворота рубашки и чёрного галстука.
— Меня, конечно, радует господин генерал, ваша уверенность, с одной стороны, но, одновременно и вызывает чувство тревоги. У генерала нет армии, нет солдат и оружия, а он уверен в победе. Мне это кажется даже странным.
Маннергейм спокойно слушал главу правительства и после этих слов улыбнулся.
— Нет, нет, господин генерал, не то что в дальнейшем победа будет, я на это тоже надеюсь... А то, что вы так уверены в ней, да ещё в ближайшие три-четыре месяца, как вы сказали...