— Пусть так! Я не желаю работать. Во всяком случае не желаю работать в существующей системе, потому что считаю ее насквозь порочной. И думаю, что она идет к гибели. И я рад этому, даже если буду раздавлен при катастрофе. На смену придет что-нибудь лучшее.
— Вы очень романтичны, — шутливо ответил Уотертон. — Но разве не глупо возражать против торговли, подобно некоторым богатым юнцам, сочиняющим стихи?
Антони вспыхнул.
— Я не возражаю против торговли, я возражаю против колоссального паразитического нароста на торговле. Я протестую против обоготворения бумажных сделок. Я верю в самое производство. Присутствовали ли вы когда-нибудь при выгрузке кораблей на реке?
— Да.
— Так вот не приходило ли вам в голову, что люди, взрастившие или изготовившие предметы выгрузки, люди, управляющие кораблем, люди, грузившие его, просто лишь «живут» — и больше ничего? Зато различные «владельцы» и «агенты» живут весьма неплохо, будьте покойны! Я не возражаю против настоящей торговли. Я люблю рынки — они вызывают во мне ощущение изобилия, и я ненавижу универсальные магазины — они вызывают во мне чувство убожества.
Уотертон рассмеялся.
— Если вы продолжите свою мысль о владельцах и производителях, то, надо полагать, вы убедитесь, что она вас уведет очень далеко от индивидуализма. Но это не важно; имея личные доходы, можно позволить себе оригинальничать. Но отчего же вы любите рынки и не любите магазинов?
— Потому что рынки человечны, а магазины бесчеловечны, — быстро ответил Тони. — На тех рынках, о которых я говорю, нет проклятых паразитов, — я имею в виду людей-паразитов — блох там в избытке, — нет человеческой динамо-машины. Никто не спешит, никто не рассчитывает жить на ренту с дневной выручки. Рыбаки приносят свои корзины с ночным уловом, крестьяне — избыточные молочные продукты, фрукты, зелень и тому подобное. Вместо того чтобы звонить по телефону в магазин, вы выбираете то, что вам действительно нужно.
— И вас при этом немилосердно надувают.
— Я предпочитаю, чтобы меня надули на несколько полупенсов с фунта при личных сделках, чем на десять шиллингов с фунта при твердых ценах, установленных для того, чтобы выплачивать доходы и дивиденды целой веренице акционерных обществ.
— Вы не могли бы управлять большим обществом на этих основаниях.
— А кому это надо? Не мне!
Эта довольно неопределенная дискуссия могла бы продолжаться до бесконечности, если бы автобус не достиг своей конечной остановки, что повлекло за собой перемену темы. Когда они вышли на набережную, Уотертон попытался возобновить прерванный разговор, но Тони уклонился от этого. Он знал, что излагал свои взгляды неубедительно и нелогично, но можно ли логически объяснить то, что воспринималось им как инстинктивное ощущение? Он не побуждал себя ненавидеть «человеческую динамо-машину» — все его инстинкты и чувства восставали против нее. Неужели они неполноценны только потому, что их нельзя расположить по прямым линиям умственной логики? Ведь это лишь Аристотелева условность. И будучи чрезвычайно недоволен человеческим обществом, каким оно представлялось ему, Тони был всегда готов критиковать и отвергать основные и наименее оспариваемые его положения. Ему было очень отрадно думать, что человеческий разум может вполне законно идти по нелогическому пути, достигая при этом более полноценных и плодотворных результатов. Тони пришла в голову мысль, что он и на самом деле всегда думал и чувствовал более или менее нелогично. Он не поделился этим с Уотертоном, ибо его снова обуяло отвращение к этим вечным отвлеченным спорам, на которые люди, по-видимому, попусту тратят так много своей энергии. Гораздо приятнее ощущать ритмическое движение своего тела, любоваться суровым облачным небом, молодыми листьями и прозрачной молчаливой рекой — и предоставить Уотертону вести разговор.
Тони казалось, что теперь он должен был бы чувствовать себя более или менее спокойным и довольным, если не вполне счастливым, и его угнетало сознание, что он не испытывает ни того ни другого. Конечно, неплохо было чувствовать под ногами твердую дорогу и дышать воздухом, не отравленным газами и не наполненным летящими снарядами, но помимо этого он не находил ничего, чему бы можно было обрадоваться. Сырые, сладковатые испарения реки раздражали его, а все убого-нарядное окружение — великолепие восемнадцатого века, изъеденное демократической эпохой, — казалось фальшивым. А тут еще Уотертон мило болтает об этом ядовитом маленьком толстяке — поэте Попе[110] и о Гарри Уолполе[111] с его холодным фатовским сердцем и красным носом… «Нехорошо с моей стороны, — подумал Тони, — так презирать дары природы и искусства, но все же лучше отдавать себе точный отчет в своих чувствах, чем притворяться, что ты обладаешь теми чувствами, которые, по мнению других, следовало бы иметь».
110
Поп (1688–1744) — английский поэт, представитель классической школы, переводчик «Илиады», исказивший, однако, простой стиль Гомера и заменивший его «изящным» языком салонов.