— Ничего. Пускай помнят, как чужой хлеб жрать! У, идолы!
Африканский берег тянулся слева, по-прежнему загадочный, чужой. Никто не знал, что это за страна, велика ли, кто в ней живёт.
Зато хозяин дабы опять повеселел.
— Теперь дорога ясна! — заверял он.— Так вот, вдоль берега, дойдём до Аравии, до Маската, а там и Ормуз!
— Где Индия? — спросил Никитин.
Индус махнул рукой вправо. Афанасий посмотрел туда. Бесконечные волны, одна за другой, катились к горизонту, безмолвные, сине-зелёные, равнодушные к человеческим думам и чувствам. Чайка мелькнула. Прощай… Прощай!
Глава девятая
Поздней осенью семьдесят второго года[35], когда у крымского побережья дуют сильные южные и юго-западные ветры, когда у моря ещё тепло, а в яйле уже перепадает снег, шёл по улочкам генуэзского города Кафы к товарищам московский купец Матвей Рябов.
Шёл он и думал, что пора в обратную дорогу, что нынче торг с генуэзцами стал плох — прижали генуэзцев турки и что надо купить у татар коней, пока есть дешёвые, а своих, старых, продать.
За шесть лет, прошедших с астраханского грабежа, Матвей Рябов постарел, потолстел, стал ещё более быкоподобен. Чёрные глаза купца заплыли, бороду посеребрило. Шёл он, не глядя по сторонам, равнодушный к красоте итальянских каменных домов, палаццо, с изящными портиками и воздушными балкончиками, к строгой простоте армянских часовен, пышности генуэзских церквей, пестроте мечетей.
Не первый раз в Кафе. Наплевать. Да и не тот стал город, хотя вроде всё на местах — и толстостенные бастионы со знаменами, где на червонном поле дыбится конь святого Георгия, и консульский длинный дворец-лоджия с узорной галереей, и рынки… похоже, плесень по Кафе пошла. Тронь ладонью — мокреть учуешь.
— Матвей! — позвали со стороны.
Рябов остановился, пощурился.
— Не признаю чегой-то…— признался он, разглядывая подходившего не то перса, не то турка.— Вроде виделись, а где… Да ты сам не обознался, часом?
— Рябов? — широко, взволнованно улыбаясь, спросил подошедший.
— Рябов… Верно… Да кто ты таков есть?
— Вспоминай, вспоминай, лешак московский! Сам вспоминай. Я-то, вишь, твою бычиную образину враз узнал!
В голове Рябова проплыли туманные видения: не то лодки, не то сарай, не то какой-то костёр…
— Не…— сказал он неуверенно.— Чую, виделись, а где — не упомню.
Турок взял его за плечи, тряхнул:
— Матвей, Матвей! Новгород помнишь, посла шемаханского помнишь, Дербент помнишь?! Ну?
Рябов обалдело открыл рот.
— Стой-ка, господи! Афанасий?.. Не, быть не может… ты?
— Узнал! — всё ещё не отпуская плеч Рябова, взволнованно выговорил Никитин.— Узнал! Значит, похож я ещё на себя. Ну, поцелуемся, что ли, на встречу-то? Эх ты, старый лапоть.
Они долго тискали друг друга, хлопали по спинам, облобызались.
Молоденькая генуэзка фыркнула, глядя с балкона на двух странных людей — обнимающихся москвича и перса. Никитин погрозил ей пальцем, потом опять ликующими глазами уставился на Матвея.
— Ну… Жив?.. Как там, на Руси?
— Да ты-то откуда?
— Погодь… А кто ещё тут?
— Тверских нет.
— Жаль… Слышь, верно, наши Казань взяли?
— Ага… Чего ты вырядился, как турка?
— Ух, Матвей!.. Черт с ним, с нарядом. Другого не было. Стой. Пойми, чудо: впервые своего, русского вижу. Дай-ка ещё обниму!
— Ой, брось… Эка дитятко! Брось, говорю! Не тискай… Да пусти, чёрт! Люди ж вокруг!
— Наплевать на всех! Ну, скажи ещё что-нибудь. Скажи. Слова-то, слова-то русские!
— Ты что, одичал, голоса человечьего не слышал?
— Русь вижу! Да говори же!
— Эк тебя разобрало! — усмехаясь, выговорил Рябов.— Да что тебе сказать-то? Лучше сам скажи — откуда взялся? Я ведь в Твери был недавно. Поминали тебя, пропащим считают. Куда из Дербента делся?
— Далеко, брат. В Индию ходил.
— Но! Серьёзно?
— В Индию.
— Побожись.
— Крест святой, в Индию!
Рябов вздохнул, сдвинул шапку на лоб.
— Пёс тебя поймёт, Афоня. Шутишь, что ль? Пойдем-ка к нашим, товарищи ждут меня.
— Идём. Но скажи, Серегу Копылова видел? Микешина? Ещё кого?..
— Видал, скажу…
Пока дошли до главной площади, Пьяцетты, Афанасий знал: Микешин его оболгал, Копылов вернулся из Баку через год, кое-что нажив, еле бьётся до сих пор, бронникова семья нищенствует. Кашин прошлой весной помер… На Руси дела! Великий князь на греческой царевне женился. Казань и Сарай к рукам прибрали, астраханцы сидят — не пикнут, Новгород веча лишён, Москва — в силе!
35
Согласно датировке Л. С. Семёнова возвращение Афанасия Никитина следует датировать 1474 г.