Как-то Никитин рассказывал про движение солнца и звезд. Иван слушал не мигая, морща лоб, чтоб лучше уразуметь услышанное.
Чем же неудачный?
Никитин, правда, замечал, что Иван иногда подолгу как зачарованный глядит на луга и леса, бегущие мимо, а улучив минуту, уединяется, но как-то недосмотрел — зачем? И вот однажды он, выбрав часец, нашёл Ивана сидящим на костромском берегу и подошёл к нему сзади.
Иван не заметил купца. На коленях его лежала дощечка, и Иван, вглядываясь в противоположный берег, водил по ней угольком. На дощечке так и возникали Волга, паром, уткнувшийся в песок, выше — съезжающая к парому телега, а ещё выше — как настоящий — виднелся костромской лес.
Никитин даже дыхание затаил, до того похоже всё получалось. Ну словно и ты сам в этой дощечке где-то стоишь и оттуда всё видишь.
— Вона ты где! — неловко выговорил он и присел рядом на корточки.
Иван испуганно прикрыл дощечку рукавом, со страхом и тревогой уставился на Никитина.
— Что это у тебя?
— Так… просто…
— Да не бойся меня… Видел я дело твоё.
Иван молчал, потупив глаза.
— За это, что ль, отец бранит? — дружелюбно спросил Никитин, кивая на дощечку.
Иван поднял ещё недоверчивое лицо, робко улыбнулся и шёпотом, быстро попросил:
— Ты, дядя Афанасий, не сказывай никому…
Афанасия тронула эта просьба.
— А ну, покажи-ка ещё,— попросил он.
Видя, что его рисунок понравился, Иван просиял, признался:
— Я часто этак пишу… Хорошо-то как вокруг! Всё сберечь хочется, людям показать — вон красота какая!
— Да, не видят часто люди красы земной.
— Не видят! — горячо подхватил Иван, словно Никитин высказал то, о чём он и сам думал.— Всё ссоры, счёты у людей, горе, а мир-то божий как хорош! Ведь, думаю я, если бы увидели все красоту эту да почуяли, и жить легче было бы.
— Ишь ты как…— протянул Никитин, вскидывая удивленные глаза.— Ну, не знаю… Видят люди красоту-то, да каждый всю её захапал бы, коли мог… А у тебя баско вышло. Как на доброй иконе.
От похвалы Иван совсем застеснялся и, не зная, что ответить, поведал:
— Я и иконы писал… дома.
Две иконы он вёз с собой и одну показал Афанасию. На иконе изображён был красками Иисус Христос в терновом венце.
— Ну, знатно,— только и выговорил Афанасий.— А на второй что?..
Иван как-то странно поглядел на Никитина, замялся и ответил:
— Не готова она ещё…
— Ну, дорисуешь, покажешь,— добродушно согласился Никитин.— А Христос у тебя, как у греков.
С той поры Афанасий пёкся об Иване, точно о младшем брате, а тот платил ему преданностью, готов был из кожи вон вылезть, но сделать всё, как Никитин сказал.
Илья Козлов всю дорогу удивлялся, ахал, простодушно верил всяким слухам, везде, куда ни приставали, норовил обойти каждый уголок, ему интересно было всё без разбору: и чудный бас дьяка в Калязинском монастыре, и количество самоцветов на кафтане князя Александра, и ярославские церкви.
— Вот вернёмся, рассказывать-то придётся! — блаженно улыбался он.— Сынок-то всё выспросит. Пытливый! Уже мастерству учится, сам лить умеет, даром что тринадцатый годок ему.
Иногда он так надоедал своими речами о том, какой у него умный да ладный сынок, какая ласковая да разумная жена, что Копылов не выдерживал, принимался подтрунивать над товарищем.
— Слышь, Илья,— как-то прервал он бронника,— говорят, у вас в слободе коза объявилась, акафисты читает. Не твоя ли?
— Не…— растерянно ответил простодушный бронник.
— Но? А я думал — твоя. У тебя вить всё не как у людей, всё лучше! — поблескивая озорными глазами, серьёзно сказал Копылов.
Никитин, Иван и Микешин засмеялись. Бронник побагровел, сразу притих, сделался как будто ниже, уже.
Некоторое время он только молчал, но потом не выдержал, опять ввязался в беседу:
— А вот у меня сынок…
Выговорив эти слова, он вдруг испуганно замолчал. Никитин с трудом удержал заходивший в горле смех. Но бронник был добродушен. Махнул рукой и засмеялся первый.
Если теперь он опять увлекался, Копылов молча показывал пальцами рога, а Илья лишь примирительно подымал тёмную ладонь:
— Ладно, ладно… моя коза, моя!..
…Прибытие в Нижний Новгород обрадовало всех. Но ещё на вымолах купцы узнали, что посол Ивана боярин Василий Папин уже проехал[15].
15
Василий Папин, посол Ивана Ⅲ к Фаррух-Ясару в Ширванское ханство, известен лишь из текста Афанасия Никитина. В других источниках не упоминается.