— Брат? — спросил генуэзец у Никитина, кивая на Ивана.
— Брат, брат! — пошутил тот, похлопывая смутившегося Ивана по плечу.
Разговаривали они на невероятном жаргоне[16], возникшем где-то на торговых путях Каспия и Черноморья, смешавшем в одну кучу русские, татарские, итальянские и персидские слова,— на том странном языке, который знал всякий мало-мальски опытный купец.
Генуэзец позвал тверичей в каморку. Присев на корточки, отчего на длинных ногах его вздулись икры, а в коленях хрустнуло, генуэзец достал из ларя вещицу, осторожно развернул её. Оказалось, это медная солонка, правда, резанная очень умело: большой лебедь раскидывал крылья над нагой жёнкой.
Никитин покосился на Ивана и удивился. Рот у парня открылся, щёки горели. Генуэзец бережно подал солонку молодому купцу. Иван медленно повернул её в ладонях.
Никитин тоже вгляделся в солонку. Ничего не скажешь, баско смастерили, хотя такую срамоту на стол не поставишь.
Однако лицо Ивана сказало ему, что тот видит больше, чем сам Никитин.
— Испугал он её,— смущённо шепнул Иван.— А сам, вишь ты, уверенный…
— Кто работал вещицу-то? — спросил Никитин.
— Большой мастер. Его убили.
— За что?
— Восстала чернь — мелкий, голодный люд Венеции, и он пошёл с чернью.
— Против бояр ихних, что ли?
— Да, против знати.
Как-то по-новому увиделась Никитину солонка с надменным лебедем и поникшей жёнкой.
— Жаль молодца! — качнул он головой.
— Ему ещё повезло! — с внезапной ненавистью в голосе ответил генуэзец.— Победители жалели, что не могли захватить его живым. Эти клятвопреступники и негодяи заперли бы мастера в башне под свинцовой крышей. Двадцатилетние, просидев в той башне год, становятся стариками!
Генуэзец немного остыл и, заворачивая солонку в бархат, спросил Ивана:
— Не чеканишь ли ты сам?
— Пишет! — сообщил Никитин.
— Иконы? Я видел работы вашего живописца Андрея Рублёва. Но он не любит земли, он отрешился от неё. Хотя его боги и добры… Ты тоже пишешь иконы?
Иван кивнул.
— Принеси их мне, покажи. Меня зовут Николо Пиччарди[17]. Друзья думают, что я кое-что смыслю в резце и кисти.
В тот раз Никитин и Иванка так и ушли. Никитин объяснил спутнику, почему генуэзец ненавидит венецийцев: они, слышь, всю торговлю морем перехватили,— посмеялся и забыл о Николо. Но тот через несколько дней сам нашёл Афанасия на базаре, издали замахал ему, что-то гортанно крикнул.
Он продрался к Никитину сквозь толпу, чуть не потеряв берет, возбуждённый, взъерошенный, как весенний воробей.
— Я видел иконы твоего брата! — кричал Николо.— Он ещё младенец! Да, да, ещё младенец в живописи! Но тот, кто видел его мадонну, влюбится в неё!
Это было так неожиданно, что Афанасий расхохотался.
— Ну, Никола! Хватил! В богоматерь… Влюбится… О господи!
Никитина разобрало, а иноземец затряс тонкими ручками в воздухе, что-то обиженно залопотал:
Афанасий тронул Пиччарди за рукав:
— Извиняй смех мой. Чудно больно… Ладно! Понравилась икона, стало быть?
Генуэзец принялся хвалить Ивана, удивляться ему.
— Ему нужно учиться, учиться! — убеждённо твердил он.
— В монастырь, стало быть, идти? — серьёзно спросил Никитин.
— Почему в монастырь?
— Где ж ещё иконы пишут да учатся?
Генуэзец сокрушённо задумался.
— Только не в монастырь! — сказал он.— Я знаю монастыри и монахов. Они высушат его талант, они сотрут со щёк его мадонны румянец юности… Нет, не в монастырь!
Никитина задело то, как иноземец говорит о православной церкви.
— В монастырях наших вельми учёны и мудры мужи есть! — сухо ответил он.— Праведны и суете мирской не потворцы.
Не удержавшись, он добавил:
— Что-то из Царьграда не к вам, а к нам, на Москву, святые отцы едут!
Генуэзец с сожалением поглядел на Афанасия, на Илью Козлова, подёргал кружевной воротник, пробормотал что-то непонятное и пошёл в сторону, нахлобучив берет.
Не утерпев, Афанасий вечером недружелюбно спросил Лаптева:
— Продать, что ли, хочешь икону? По базару-то носишь?
Иван покраснел, опустил голову, принялся мять руки.
— Показал бы уж, что ли… Какие такие чудеса на ней?
Иван ничего не ответил, только ещё больше согнулся.
И чего он упрямится? Афанасий никак не мог взять этого в толк. Наутро Никитин, как бывало, позвал Иванку с собой. Тот вскинулся, воспрянул, так и брызнул лучистой улыбкой.
16
А. Никитин владел смешанным языком, на котором говорили среднеазиатские и другие восточные купцы. В его сочинении есть отдельные тюркско-персидские фразы, записанные буквами русского алфавита.