Татарин приложил руку к сердцу, оскалил мелкие собачьи зубы:
— Да будет с твоими друзьями благословение аллаха, мудрый хан! Говорю — ждёт вас на Бузани султан Касым с тремя тысячами войска. Грабить будет, товары брать будет. Очень худой султан… Может, уже скоро на Бузани встречать будет.
Татарин опять приложил руку к сердцу, поклонился и умолк. Посол, морща лоб, покосился на русских.
— Откуда знаешь такое? — спросил Никитин.
Татарин повернулся к нему, в один миг ощупал цепким взглядом, прикрыл красноватые веки.
— Я бедный пастух, немного коней пасу, езжу, слушаю, вижу…
— Где твой табун?
— Зачем не веришь? Я добра тебе хочу. Коней на Итиль[21] оставлял, купцам навстречу с братьями скакал…
Никитин переглянулся с Рябовым, сказал Юсуфу по-русски:
— Объясни послу — без татарина совещаться надо.
Хасан-бек, которому Юсуф быстро нашептал на ухо, кивнул.
— Ступай, подожди! — велел он татарину.
Пастух спокойно поднялся, сгибаясь, вылез из каморки. Юсуф тоже вышел и притворил дверцу.
— Опасная весть! — сказал Хасан-бек.
— Может, врёт! — усомнился Рябов.
— Может быть, врёт, а может быть, и нет! — возразил Никитин.— Остерегаться-то надо…
— Он обещает провести караваи ериками незаметно,— сказал посол.— Говорит только — плыть надо ночью.
— Если уж плыть, так ясно — ночью! — ответил Никитин.— В темноте уйти легче. Только подвоха бы какого не случилось.
— Какого? — спросил Хасан-бек.
— А наведёт, чёрт косоглазый, на своих нехристей! — в сердцах выругался Рябов и тут же смущённо закашлял. Посол-то ведь тоже был и нехристь и косоват. Хасан-бек пропустил брань мимо ушей, но догадка Рябова показалась ему вероятной.
— Да, и это возможно. Как же быть?
Помолчали.
— Так ли, сяк ли,— первым начал Никитин,— выпускать вестников нельзя. Возьмём на борты всех троих. Подарки посулим. Пусть подумают — верим. Но самим надо начеку быть. В худом разе — боем идти.
— Так,— согласился Рябов.
— У меня одна пищаль! — пожаловался посол.— Одна пищаль, и только пятеро стреляют из лука. Струг беззащитен.
— Ништо,— успокоил его Никитин.— Тут быстро решать надо. Сколь человек ещё струг возьмет?
— Ещё пять поместим.
— Добро. Вот что, Матвей, одну ладью бросать придётся.
— Зачем?!
— Сам суди: на трёх кораблях пойдём — силу распылим. А если вправду бой? Всё потеряем. Да на двух и проскочить сподручнее, шуму меньше, неразберихи меньше…
— Жаль мне ладью.
— Ладно. Я свою оставлю. Товары возьмёшь себе?
— Могу…
Хасан-бек вмешался:
— Великий шах заплатит за ладью, только сохраните струг, сохраните подарки вашего князя.
— Так и решили… Стало быть, на струге две пищали и восемь лучников да у тебя, Матвей, пищаль и луки… Думаю, пробьёмся. Огненного боя у татар, может, нету.
— Дай бог!
— Да поможет аллах!
Позвали татарина, объявили: пусть ведёт караван, получит подарки.
Плосколицый закивал, закланялся, потом забормотал:
— Я — бедный человек, братья — бедные люди. Все могут обидеть. Кому скажешь? Ай, плохо!
Догадались, что вестник торгуется, просит дать подарки сразу. Хасан-бек распорядился выдать каждому татарину по однорядке и куску полотна.
Татарин оскалился:
— Ай, добрый хан! Хороший хан! Не бойся! Так поведём, как рыбка поплывёшь. Прямо поплывёшь!
И захихикал.
— Все трое с нами поплывёте! — предупредил татарина Афанасий, пристально глядя ему в глаза.
Татарин не отвел взгляда.
— Якши! Трое так трое!
…Обеспокоенный известием, караван гудел. Ещё недавно смеявшийся бронник смотрел растерянно и виновато.
— Сглазил! — прошипел ему Микешин, и никто не иступился за Илью.— Может, повернём? До Сарая-то дошли…
— Я плыву! — твёрдо сказал Никитин.— Вы как хотите. Упрёка на вас не будет.
Копылов ткнул ладью сапогом:
— Вместе шли доселе, вместе и дальше идти. Ништо. Дружба шкуры дороже.
Илья Козлов спросил Никитина:
— Может, кольчужки мои наденете?
В голосе его было столько сердечного недуга, что Афанасий смягчился:
— И то польза. Вынимай.
Бронник принялся хлопотливо разрывать веревки на своих тюках, даже левую ладонь ожёг.
Вместе с москвичами перетащили товары в их ладью, уложили, укрепили. Тверская ладья, с которой содрали парус, вдруг осиротела, стала жалкой.
Бее тверичи, кроме Микешина, после долгих колебаний залезшего к московским, перешли на струг, разместились кто где: и под палубой — в сыром, вонючем нутре корабля, и наверху, среди клеток.