— Занесло нас! — выговорил Копылов.— Тут и птица-то цвет меняет…
Никитин уже стоял на ногах. Он обвел взглядом зашевелившийся лагерь. Сколько несчастных судеб, покалеченных жизней было тут перед ним!
И неожиданно твёрдо он ответил Копылову:
— Ништо. В Шемахе буду бить челом шаху и Василию Папину. Не погибнем, Серега!
Каспиё был спокоен. Мутные зеленоватые волны набегали и отбегали, не мешая мореходам.
По совету шемаханцев плыли неподалёку от берега. Видимо, не очень-то доверял Хасан-бек кажущемуся спокойствию моря и устойчивости «рыб». Поначалу, как вышли из дельты, потянулось мелководье. Весло доставало до дна, устеленного извилистыми, длинными листьями водяных растений, хорошо видных сквозь прозрачную воду. Целые полчища перелётных птиц гомонили, кормясь на этих подводных лугах. Пробились сквозь птиц, закачались на морской волне.
Солнце пекло по-летнему. Низкий ровный берег с однообразными буграми вдали плыл справа.
— Скучное у вас море, боярин,— вздохнул Никитин.— Поглядеть не на что. Неужто все берега такие?
Хасан-бек помотал головой:
— В Дербенте увидишь горы. Дальше пойдёшь — тоже горы будут.
— А если левым берегом плыть? Там что?
— Левый берег далеко. Море наше круглое почти. Говорят, там пески. Кочуют орды по ним. Есть там, говорят, земная пасть, в неё вода из моря уходит в самую глубь. Ладья попадёт — затянет.
— Ну и ну! — сказал Никитин.— А вот в северных морях берега все скалистые, словно крепости каменные. И заливами изрезаны сплошь. Вода в тех морях синяя.
— Мы своё море любим,— поглядывая вдаль, спокойно ответил Хасан-бек.
— Понимаю, чай! Родной край дороже всего. Меня тоже вот какими красотами ни мани, всё к березке русской тянет, к лугам нашим. А что за вашим морем?
— Мазендаран.
— А дальше?
— Дальше? Горы, пустыни.
— Куда дорога?
— Ну… в Керман… Йезд…[22]
— А ещё?
— А ещё — в Лар… В Ормуз.
— А там?
— Там море.
— Какое?
— Море-то? Индийское…
— И далеко идти?
— Год… Да, не меньше.
Плыли весь день, на ночь пристали к берегу. Шемаханцы сказали — в этом месте вода пресная есть.
Облизывая сухие, запёкшиеся губы, Никитин побрёл вместе со всеми к водоёму. Вода была тёплая, тухловатая, но, верно, пресная. Напились, легче стало.
— До чего жрать хочу! — неслышно для других признался Афанасий Копылову.— Кажется, кошку и ту бы съел. А тут — рыба печёная, без соли. Скушно, друг мой лыковый!
Микешин плаксиво жаловался вслух:
— Поплыли, а припасов нету! Го-оловы! Не дойти нам до Дербента!
Купцы лежали вокруг костров усталые, кто грыз горькую травинку, кто, стиснув зубы, просто глотал голодную слюну.
Никитин спросил Хасан-бека:
— Долго ли ещё плыть, боярин?
Осунувшийся посол ширваншаха ответил:
— Дня два.
В голосе его Никитин услышал колебание.
— Опасаешься чего-нибудь? Бури?
— Нет,— помедлив, сказал Хасан-бек.— Осенью бури бывают редко, чаще весной. Но если ветер поднимается…
— Сильный ветер здесь?
— Деревья вырывает, в воздухе крутит.
— Так…
Шемаханцы, расстелив коврики, встали на молитву. Коленопреклоненные фигуры их почему-то вызывали грустные мысли.
Никитин отошел прочь, присел неподалёку от моря на ещё теплый камень. Море однообразно шумело, погружаясь во мрак.
«Как-то там наши в Твери? — подумал Никитин.— Олёна, поди, спать легла. За окном дождь топчется, ветви под ветром свистят… Не знает, не ведает, где я. Да я-то ладно: жив, свободен. А Илья вот пропал теперь. Ох, пропал! Загубят его татары».
Сознание своего бессилия снова обожгло душу Афанасия. Доколе же, впрямь, русскому человеку такую судьбу терпеть?! Доколе?! Взяться бы всем, встать стеной, покончить навсегда с насильниками, дармоедами, дикими ордами! Наболело сердце, истомилось!
Оглянулся на костры, заметил сутулую спину Копылова, пошёл обратно. Долго не спал, а уснул — его почти сразу, как ему показалось, разбудили. Над ним склонился Юсуф:
— Вставай, Хасан-бек зовёт.
Никитин поднялся и сразу почувствовал настойчивый, прохладный ветер из степи.
— Плохо,— сказал посол.— Ветер может бурю привести. Если сейчас в море не выйдем — придётся на берегу отсиживаться. Без еды умрём. Буря на неделю разыграться может.
— А в море? — неуверенно спросил Никитин.— Разве там не опасней?
Хасан-бек прикрыл толстые веки:
— В море, воля аллаха, не утонем, а до Дербента можем добежать. Надо рисковать. Как хочешь, а я поплыву.