В глубине души таил владыка Геннадий мечту о тесном союзе Твери и Литвы, видя в этом верный мост для себя к митрополичьей митре. Исподволь, тайно внушал малолетнему великому князю любовь к деду — литовскому королю Ольгерду[25], разжигал в нём неприязнь к сестре Марье — нынешней великой княгине московской, дочери Бориса Александровича[26] от брака с княгиней Настасьей. Но открыто высказываться остерегался. Слишком силен был противник.
Иногда, в часы раздумья, епископ в бессильной злобе стискивал худые, тёмные пальцы, клял покойного князя Бориса Александровича.
Промахнулся князь! Думал тесной дружбой с Москвой себя от тревог охранить, после смерти Василия московского[27] руку к венцу Мономаха[28] протянуть, да не вышло! Попался Борис в собственные силки. С татарами не сговорился, а столько уже для Москвы сделал, что и назад податься трудно стало. Еще, пожалуй, можно было бы попытаться и клятвы забыть, и мечом опоясаться, да народ от княжих распрей устал, бояре колебались, и Литва в ту пору помощи не могла дать.
Так и умер князь Борис, собственными руками расшатав тверской стол.
Теперь вся тяжесть правления легла на плечи отрока Михаила. Куда ему до Ивана! Тот в четырнадцать лет уж давно полки водил, с отцом думы думал, а Михаил — сущее дитя ещё. Всё забавы на уме.
А Москва крепчает, греки понаехали.
Епископ ненавидел стоявших за Москву бояр, те — его.
Ссора с Никитой Жито произошла из-за пустяка, но оба знали — не оттого так ярится противник…
Прослышав о княтинском деле, Жито обрадовался. Тут без епископа не обошлось. Он своим чернецам такую волю дал!
Испуганный приказный дьяк Пафнутий был тотчас кликнут к боярину.
— Где грамота княтинска? — стуча по столу перстнем, загремел боярин.— Великий князь повелел сейчас сыскать! Татям потакаешь?!
Пафнутий выложил грамоту и, пока боярин вертел её, с тоской покосился на низкую дверь боярского терема, где стоял челядинец.
— Читай! — повелел неграмотный боярин. По мере чтения жёлтое лицо Никиты белело.
— И сие — пастыри! Сие — заступники перед богом! — рассвирепел Никита.— Почему прятал грамоту? Правды убоялся? Епископу служишь? Погоди!
Пафнутий, крестясь и заикаясь, стал оправдываться: епископ-де о грамоте и не слышал. Просто другие дела отвлекали. Недосуг.
— Не слышал епископ?
— Богом святым…
— Ну, добро… Проверю. А грамоту подай.
Спровадив дьяка, Никита улыбнулся злой, довольной улыбкой: «Каково-то, отче Геннадий, завтра запоёшь!»
…От боярских хором до епископских — один проулок, десятка домов нет, а пройти трудно. Ну как заметят? Дьяк Пафнутий решился идти к владыке Геннадию только в темень. Ворота епископского двора были на запоре. На стук взбрехали злые псы. Отпер послушник. Узнав, кто, и прослышав, что дело важное, повёл Пафнутия широким двором в жильё. Оставив дьяка одного, неслышно ушёл. В доме всё мертвенно молчало. Синеватым огоньком горела лампадка в правом углу горнички, освещая курчавую бороду Иоанна Предтечи. Из-за печи кисло пахло овчинами.
— Иди, зовёт владыка,— прошелестел голос послушника.
Пафнутий перекрестился и пошёл за провожатым. Епископ Геннадий, маленький, согнутый, сидел в богато убранной горнице. Поверх коричневой бедной рясы лежала на епископских плечах тяжёлая, на соболе, шуба. Геннадий любил тепло.
Перед епископом, на покрытом алым бархатом низком столе, ярко горела толстая свеча в литом медном подсвечнике, лежала переплетённая кожей Библия.
Киот в богатом окладе тускло отражал жёлтое пламя свечи. Огромная тень епископа колебалась на стене, заслоняя широкое, разноцветного стекла окно. Пафнутий, как вошёл, опустился, крестясь, на колени.
— Подойди! — тихо позвал епископ.— Пошто тревожил?
Епископское тихогласие дьяку бодрости не прибавило. Вот так же тихо допрашивал Геннадий вздёрнутых на дыбу. Путаясь в словах, Пафнутий начал говорить. Епископ молчал. Вспотев от страха, дьяк кое-как досказал про угрозы и гнев боярина Никиты. Епископ всё молчал. Пафнутий, помигивая выцветшими, в веках без ресниц глазами, глянул в лицо владыки. Челюсть у Геннадия прыгала, под редкими бровями метались злобные глазки. Ухватив Библию, владыка сполз со стольца, очутился возле дьяка и ударил Пафнутия корешком книги в висок. У Пафнутия потемнело в глазах.
— Отдал грамоту? — шипел епископ, придерживая сползшую с плеча шубу.— К Никите к первому побежал?.. Сгною, старый пес, в подвале!
28
Шапка Мономаха впервые упоминается в летописном своде 1518 г. (Уваровская, Софийская Ⅱ, Львовская летописи). В 1492 г. использовалась при обряде поставления на великое княжение Дмитрия, внука Ивана Ⅲ, однако в наиболее ранних, близких 1492 г. рассказах о поставлении ещё не называлась Мономаховой.