– С тобой точно все о’кей?
Я снова кивнула. Услышала, как он усмехнулся.
– Вот не думал, что ты из тех девушек, которые станут оплакивать потерянное кольцо.
Я сделала вдох, отстранилась.
– Просто оно такое красивое было…
Эверетт рассмеялся – на сей раз искренне, откинув голову.
– Пойдем.
Он обнял меня за плечи и стал подниматься по лестнице. В свободной руке он нес чемодан.
– Хочешь продолжить экскурсию? – со смехом уточнила я. – Гляди, пожалеешь, что в отеле не поселился.
Мы остановились в узком коридорчике второго этажа. Отсюда вели три двери – одна в спальню родителей, снабженную отдельной ванной, две другие – в наши с Дэниелом спальни, соединенные второй ванной.
– Папина комната, – сказала я, махнув на кровать два на полтора метра и на старый стенной шкаф.
Я закрыла дверь и потащила Эверетта дальше.
– Здесь жил Дэниел. Мебель он в новый дом забрал.
Его комнату папа давно захламил. Стаскивал туда растрепанные романы, учебные материалы, конспекты лекций, философские трактаты с загнутыми уголками страниц, заметки, которые писал своим наклонным почерком.
– На следующей неделе контейнер должен приехать. – Кашлянув, я добавила: – А это моя.
Кровать с желтым одеялом выглядела неряшливо. И вся комната выглядела слишком тесной – теперь, когда в нее шагнул Эверетт. В моей филадельфийской квартире он только в крайних случаях оставался; как-то ему эта спальня покажется?
– Может, займем ту, первую спальню? Там кровать больше, – сказал Эверетт.
– Исключено. Я в родительскую постель не лягу. Если тебе тесно, спи на диване.
Он вперил в меня взгляд. Перевел глаза на кровать.
– Ладно, после обсудим.
Руку с мобильником Эверетт высунул в открытое окно, пробурчал «Аллилуйя», поймав сеть. Мы были на полпути к «Большим соснам». Мобильник вякнул, принялся грузить электронную почту. Машина въехала в зону обслуживания.
Прежде чем углубиться в деловую переписку, Эверетт бегло обозрел окрестности.
– Надо осенью сюда приехать. Лес наверняка еще живописнее, когда листья начинают желтеть.
«Пи-пи-пи», – пищал мобильник – Эверетт печатал сообщение.
– Ага, – отозвалась я.
Мы оба знали: никакой осенней поездки не будет. Осень в наших краях молниеносная, как вендетта; стóит листьям поменять цвет – их сдувает бешеным ветром. Пара дней – и ветви голы, а листьев на земле по колено. Лежат плотно, как снег.
– Зимой красивее, – сказала я.
– Ммм.
– Правда, никуда не высунешься. Зимой здесь снега – как в ущелье Доннера[2].
– Угу.
«Пи-пи-пи» по телефонным кнопкам. Характерный звук благополучно отправленного письма.
– А еще здесь чудовище живет.
– Да-да… Стоп. Что?
Я скроила улыбку.
– Ничего. Проверка слуха.
Едва мы вошли в вестибюль «Больших сосен», женщина на рецепции оживилась, заерзала: плечи назад, грудь вперед, пальцы в прическу. Я к подобным телодвижениям привыкла. Обычная реакция на Эверетта; может, даже бессознательная.
Эверетт принадлежит к филадельфийской аристократии. От его семьи веет фундаментальностью, добротной стариной, как от булыжной мостовой или здания из песчаника, по которому вьется плющ. Что касается изъянов, они, как в случае с Колоколом Свободы[3], только цену поднимают. Лишний раз доказывают, что Эверетт и его родные достойны той жизни, которую им уготовила судьба. Эверетт умеет держать дистанцию – даже со своими друзьями, даже со мной. Поистине, это волшебство, прекрасное и удивительное; редко в ком властность не перерастает в привычку всех «строить», а самоуверенность – в самодовольство. Наверное, Эверетт, как и его родные, с пеленок этому обучен. Прямо вижу главу семьи, наставляющего: «Каждый заслуживает того обращения, которого заслуживает». А если кто-то от курса отклонится, папа его мигом обратно вернет.
Рядом с Эвереттом и я весьма уверенно шла по коридору лечебницы. Сейчас, сейчас все ему подчинятся; иначе и быть не может. Когда Эверетт скрылся в кабинете заведующей, дежурная на рецепции вскинула бровь – дескать, твой? Покривив уголок рта, дала понять: «Хорош».
Я кивнула: «Еще бы».
Затем оценивающий взгляд сместился на меня, осудил одежду не по размеру, растрепанный хвост; пожалуй, отметил и дрожь в руках.
– Я пришла к отцу. Его зовут Патрик Фарелл, – сказала я.
– Секундочку. – Дежурная взяла телефонную трубку.
Медсестра, та же, что и в первый день, проводила меня в общую комнату, где папа раскладывал пасьянс – вроде солитер, но правила у папы явно были свои собственные.
– Смотрите, Патрик, кого я вам привела. Вашу дочку!
2
Имеется в виду фильм «Ущелье Доннера» (США, 2012), основанный на реальной истории американских поселенцев, которые в 1846 г. оказались в снежной ловушке.
3
Колокол в Филадельфии, символ свободы и независимости. Был отлит в Лондоне в 1752 г., привезен в Пенсильванию, при опробовании треснул. Колокол был перелит, и его звон, вместе со звоном других колоколов, возвестил о первом публичном прочтении Декларации независимости 8 июля 1776 г. Вторая трещина появилась в 1835 г., в день похорон судьи Дж. Маршалла. С тех пор колокол не использовали по назначению.