А вот про случаи типа комполка Оловьяненко никто не знает, комполка — не маршал, не фигура, их две тысячи взято было… и на каждого — несколько убитых, ребята… Комсостав сменил наганы на автоматические ТТ, перезаряжаются они быстро, дверь прошивают, как бумагу, и ворошиловский стрелок Оловьяненко (а все они были ворошиловские стрелки) положил первую бригаду — старшего и младшего сквозь дверь, шофера из окна, — вызвал к себе штабной взвод, вторую бригаду они превратили в решето, отбыли в полк, и пока не заменили назавтра после вечернего развода охрану штаба своими людьми, взять его не удалось, и то потеряли еще пятерых в скоротечном ночном контакте…
— Откуда ж вас, гадов, столько бралось… — без злобы, раздумчиво произносит Жора.
— Скажешь ты тоже — «га-адов», — нисколько не обижается Каведе на чужую глупость. — Тебя бы призвали — и ты бы пошел.
— Не пошел бы.
— А кто б тебя спрашивал. А куда б ты делся.
— Застрелился бы.
— Ой, держите меня, я падаю. Прошел бы обучение, принял присягу, получил чин, пошел бы выполнять приказ на арест врага народа. Ну, так чего стреляться?
— Не понимал, скажешь? Верил, да? И когда был на Колыме начальником лагеря — тоже верил, да? Людей морил пачками — что, и не знал ничего?
Вот упоминание о лагере Каведе неизменно задевает.
— У них, так или иначе, были срока — закон есть закон, — говорит он. — Солдаты — те отслуживают срочную службу. Но почему никто — нет, ты мне скажи: почему никто не сказал, не написал никогда, как тяжела, трудна, опасна ежедневная служба офицера на зоне? Он всю жизнь живет в той же тундре, его летом жрет тот же гнус, зимой секут те же метели, кругом та же Арктика, снежная пустыня, ест те же крупы и консервы, в доме холод, детишки болеют от этого авитаминоза, недостатка солнца, недостатка кислорода в северном воздухе, жена стареет, ни тебе культуры, ни развлечений никаких, ни общества, ничего, врачей приличных нет, одеться некуда. А на мужа блатной в бараке нож точит, вор походя волком позорным оскорбляет, политический за человека не считает, а на кухне у тебя воруют, и на складах воруют, от работы все косят, а норму выполнять надо, не то недолго и самого — в барак, и вот тянешь ты лямку, и ведь никогда слова доброго не услышишь ни от кого, только от своих, чужой этого не поймет… Думаешь, когда со мной несчастье случилось — хоть кто пожалел меня?
Несчастье заключалось в том, что получив медаль «30 лет Советской Армии» (и все они получали армейские награды!), он устроил обмывание, все, ясное дело, нажрались, и решили устроить катание на тройке, благо лагерных лошадей было ровно столько. Март, закат, 20° — тепло, да под баян, да со свистом, — и вывалился из набитых саней, и не сразу заметили в сумерках. В хлам бухой, в сапожках, без оружия, перчатки потерял — споткнулся, дреманул — готов подснежник! что может быть обычнее. Пока хватились, пока искали, пока снежный заряд из-за сопки дунул, собака не чует ни фига, — отморозился. Лучше б, думал потом, замерз вообще, да и дело с концом, — но нашли еще живым, терли-грели, пока то-се, пока в госпиталь, пока думали… У врачей так и называется — «пьяное обморожение».
Больше всех он дружит со Стариком. Ага. У них много общих тем для воспоминаний.
А Каведе его окрестил молчальник-Чех со своим скупым юмором. Сократил на одну букву энкаведе, и одновременно получилось — кожно-венерологический диспансер. Глумливое прозвище, несносное, но значение быстро растворилось в привычке, и уже никаких обид, никто смысла худого не вкладывает, ну, вот так зовут человека, только и всего.
[6][10]
громные красавицы белые сиси кач.
чу подержаться, какой твер. аааааааах!.
рячая, тугая, вверх-вниз. натягивай до конца!.
ай мне в ротик глуб. молочко брыз.
нежн. втык.!!!.
чу ебаться, мил. уй.
.
7
зор!
славы и денег. выразить себя. донести мысли и чуйства.
Явить свое произведение и скрыть себя — вот задача художника, сказал Уайльд: оделся с неподражаемой элегантностью, напомадился, подвел глаза, вдел в петлицу цветок ромашки, собственноручно выкрасив белые лепестки зеленой краской, чтоб изысканно смягчить крикливый природный цвет, и поехал в большой свет, законодательствовать меж денди, где с изяществом и трахнул сына маркиза Квинсбери, и уж тогда надежно скрылся в Рэдингской тюрьме, явив миру «Балладу» и «Из бездны взываю».
10
На фотопленке нечетко, даже при большом увеличении, текст трех страниц смазан — дефект любительской проявки.
И по закону подлости, разумеется, на самом интересном месте.
По поводу этой накладки Жора докладывает анекдот:
— Война, госпиталь, раненный в промежность матрос после операции отходит от наркоза, ну, и с тревогой: «Доктор, ну что там у меня… член… целый? — Не волнуйся, все цело, после войны еще женишься на своей Оле, детей настрогаешь! — Доктор, я не понимаю… какой Оле? — Да ладно, шутник! Той самой. — Доктор, простите… у меня там татуировка была… вы не посмотрите?.. — Говорю же, только по кончику чиркнуло, цела твоя татуировка! — Что там написано? — „Оля“! — Э-эх, доктор… Там было написано: „Привет революционным матросам Кронштадта от героических военморов Севастополя!“»