В эпоху, совпавшую с нашим выпуском, в семье нашей случилось событие, сильно повлиявшее на тетку и на старшую из моих кузин, усыновленную теткой и выпущенную из Смольного в год нашего поступления туда[132].
Кузина моя была ангел и по душе, и по характеру, и никто из тех, кто ее знал и ценил по достоинству, не мог и не смел упрекнуть ее в ее увлечении, но… свет зол и строг, и горький эпизод ее увлечения, доведенный до государя путем маскарадной интриги, так сильно прогневил его, что, вернувшись во дворец, он немедленно передал императрице выражение своей непреклонной воли о том, чтобы как тетка, так и старшая кузина, жившая при ней, были немедленно удалены из стен Смольного монастыря.
Государыня, кроткая и милосердная, пришла в ужас от такого решения и отвечала своему супругу, что она не успокоится и не уснет до тех пор, пока он не возьмет назад своих слов и не изменит своего строгого решения.
– Мне больно думать, – говорила она, умоляя своего супруга изменить принятое решение, – что когда-нибудь после нас кто-либо будет иметь право сказать, что мы таким образом наградили человека, нам чуть не полвека прослужившего.
После долгих пререканий государь, который обожал жену и никогда ей ни в чем не отказывал, согласился на ее просьбу и сказал, что тетка может оставаться в Смольном, но чтобы кузина была по возможности отдалена от всякого общения с воспитанницами.
Все это было принято к сведению нашим начальством и применено с тем отсутствием такта и деликатности, которые служили характерными чертами всех действий Леонтьевой, всегда поступавшей по чужой указке.
В апартаменты тетки запрещено было ходить даже нам, родным племянницам, и хотя ни одна из нас подобного нелепого распоряжения не признавала, но самый факт этого запрещения удручающим образом влиял на бедную тетку, которой в то время было уже около семидесяти лет.
Нечего говорить о том, что и весь наш начальнический штат всецело изменил свои отношения к тетке, и те, кто еще так недавно заискивал в ней, теперь напускали на себя важность и старались при встрече или совсем не заметить ее, или приветствовать ее холодным поклоном.
Бедная старуха была справедливо удручена всем этим непривычным для нее порядком вещей и ходила как убитая. Всем нам, несмотря на далеко не нежные отношения к ней, было мучительно жаль ее. Но что могли мы сделать?.. Мы могли только, не обращая внимания на глупое запрещение, проводить как можно больше времени в ее апартаментах, да и это было утешение небольшое: ей было вовсе не до нас.
Среди всего этого совершенно необычного порядка вещей однажды утром, во время учительской смены, то есть в половине 11-го часа, внезапно разнеслась весть, что приехала императрица. Все заволновалось, тем более что час был такой ранний и для императрицы такой необычный, и никто не мог понять, что могло побудить государыню встать так рано и, главное, так рано осчастливить нас своим визитом?..
Начальство забегало… Мы все столпились в коридоре… Недоставало только тетки…
Она, бедная, не решалась предстать пред императрицей после горького эпизода с ее приемной дочерью.
Леонтьева с триумфом выступила вперед, счастливая тем, что весь этот горький эпизод, очевидно, не повредил нашему институту в глазах царской фамилии, ежели императрица соблаговолила приехать к нам таким ранним утром, очевидно, с намерением осчастливить нас более ими менее продолжительным визитом.
Отрадное впечатление это еще усилилось тем, что государыня, милостиво поздоровавшись со всеми, шутя заметила, что она так рано выехала из дома, что не успела даже чаю напиться, и что она будет кушать чай у нас.
Можно себе представить, какой переполох поднялся при этом заявлении императрицы. Все молча ждали дальнейших приказаний, не смея лично предугадывать, где именно государыне угодно будет кушать чай.
Леонтьева с гордостью думала, что государыня, быть может, ее лично удостоит чести откушать чай в ее покоях, и все среди этой суматохи забыли о существовании бедной тетки, которая против своего обыкновения стояла где-то сзади, прижавшись к углу и стараясь оставаться в тени…
Но каково же было всеобщее удивление, когда императрица, оглянувшись на все стороны, ласковым, приветливым тоном спросила:
– А что же я Анны Дмитриевны не вижу?.. Где же она?..
Все расступились и пропустили вперед тетку, которая, вся взволнованная, растерянная, подошла к императрице.
– Здравствуйте, Анна Дмитриевна… Здравствуйте! – сказала государыня, протягивая руку тетке.
Та крепко поцеловала протянутую ей руку, но выговорить не могла ни слова… Она была слишком взволнованна…
132
Имеется в виду роман Е. А. Денисьевой и Ф. И. Тютчева. Родившаяся в Курске в старинной дворянской семье Е. А. Денисьева рано потеряла мать, повторный брак отца сделал сложным ее положение в семье. Она была отправлена к тетке А. Д. Денисьевой в Петербург, где стала пансионеркой Смольного института. Инспектриса воспитывала ее как родную дочь. Елена отличалась не только красотой, но и образованностью, великолепными манерами. Ее знакомству с поэтом и дипломатом Ф. И. Тютчевым содействовало то обстоятельство, что вместе с ней в институте учились две дочери Тютчева. Разница в возрасте (ему было 47, ей 24 года) не стала препятствием для зародившегося между ними сильного чувства, некоторое время остававшегося тайной для окружающих. Скандал разразился, когда стало ясно, что Елена беременна. И Елена, уже закончившая к тому времени (1851) курс, и ее тетка А. Д. Денисьева были вынуждены покинуть Смольный институт. Родственники и светское общество отвернулись от Елены, отец проклял ее. Но А. Д. Денисьева продолжала поддерживать племянницу и жила вместе с ней. Продолжалась и связь Елены с Тютчевым. Она родила от него трех детей, которым поэт дал свою фамилию, причем сделал это с согласия законной жены. Е. А. Денисьева умерла от чахотки в возрасте 37 лет. От этой же болезни вскоре умерли ее старшая дочь Елена и младший сын Николай. Тютчев посвятил ей ряд стихотворений, составивших так называемый «Денисьевский цикл» («О как убийственно мы любим…», «Не говори: меня он, как и прежде, любит…», «Чему молилась ты с любовью…», «Я очи знал, – о, эти очи!..», «Последняя любовь» и др.).