– Видимо, он просто хотел спровадить судью Данцигера и этого, как его…
– Следователя Лурье.
– Да, спровадить судью Данцигера и следователя Лурье.
– А как вы думаете, что на самом деле случилось в номере Генриетты в тот вечер?
– Не люблю высказанных предположений, ведь мысль изреченная есть ложь, не так ли, Люка? – улыбнулся Мегре.
– Вы улыбаетесь, вам смешно… А я думаю, что история эта плохо кончится… – смущенно проговорил бывший дипломат, карьера которого плохо кончилась. – Может быть, забудем о ней и просто сыграем в шахматы? Ведь мы уже два дня как не играли?..
– Мне очень хочется сыграть с вами шахматы, тем более, счет в вашу пользу. Но скажите, Люка, скажите откровенно, вам хочется жить в мире, в котором множатся нераскрытые преступления? Вам хочется жить в санатории, в котором, прогуливаясь по парку, можно под георгинами обнаружить обезображенный труп?
– Нет, не хочется. Мне хочется просто жить. А я чувствую, что ценою правды будет моя жизнь, наши жизни.
– Наши жизни… Не хотел вам говорить, но теперь скажу. Вы знаете, я умею слушать и понимать услышанное, даже если услышал несколько слов или полслова. Потому я многое узнал, узнал, никого не расспрашивая… – комиссар замолк. Он не знал наверняка, стоит ли ему откровенничать.
– Что вы узнали?! – вспыхнули глаза Люки детским любопытством. «Ребенок, совсем ребенок» – подумал Мегре и решил говорить:
– Многое. Например, что в Эльсиноре люди погибают чаще, чем в Чикаго.
– Чаще чем в Чикаго?! Звучит неправдоподобно…
– Неправдоподобно? А если я вам, Люка, скажу, что в Большом Чикаго насчитывается десять миллионов жителей, и в год там от насилия погибают тысячи жителей. В Эльсиноре же на сто пятьдесят обитателей, по моим подсчетам, в год погибает как минимум одна целая две десятых человека…
– Если бы в Чикаго было бы такое же соотношение, то там погибало бы, – стал считать в уме Люка, – то там погибало бы… Там погибали бы более восьмидесяти тысяч человек в год!
– И мы с вами можем спасти этих людей, мой друг. Это наш долг.
– Долг, долг, – вернулся Люка на землю Эльсинора из усеянного трупами Чикаго. – Мне тоже говорили, что быть рядом с Беделем Бокассой, цивилизовать его каждый день, каждый час – мой человеческий долг, долг перед Великой Францией. И что? Я цивилизовал его каждый день, каждый час, Бокасса каждый день, каждый час издевался над моими потугами, идиотскими для него. И, более того, хотел меня цивилизовать по-своему, хотел привить вкус к человеческой плоти, дающей человеку невероятную силу, которую ни телятина, ни баранина дать не могут. А чем все кончилось? Беделя съели черви, людей в Империи едят по-прежнему, мое место занимает претенциозный молодой советник, который цивилизует дикарей, как и я, и которого, скорее всего, съедят. Нет, не людоеды, но микроскопические паразиты, которыми там насыщены и земля, и вода, и воздух…
– Все это верно, дружище Люка. Но все же признайтесь, ведь вы уже сделали выбор, – тепло посмотрел Мегре.
– Сделал, – вздохнул Люка. – Но мне кажется, что ваши уши ввели вас в заблуждение… Лично я ничего не слышал об убийствах в Эльсиноре…
– Вам хорошо, Люка, вам назначают лекарственный электрофорез, и вы все забываете. А мне – не назначают. И потому я все помню.
– Попросите профессора, он не откажет. И будете жить, не зная ни об убийствах и похищениях, ни, вообще о вчерашнем дне, если увеличить дозу.
– Да, жить сегодняшним днем – великое счастье. – К сожалению, мне это редко удается.
– Наш профессор, похоже, заинтересован, чтобы эти убийства и исчезновения остались нераскрытыми, – подумав, сказал Люка. – Он ведь не только профессор, но и владелец санатория. А что нужно владельцу санатория? Ему нужны пациенты, пациенты и пациенты. А что приводит их сюда? Прекрасная репутация санатория и превосходная – самого профессора Перена.
– В сокрытии имени убийцы более всего заинтересованы убийца и организатор убийства.
– Это так… Но, скажите мне, почему он тогда просил вас провести расследование?
– Он, по всей вероятности, играет в какую-то игру, возможно, терапевтическую… А что касается репутации санатория, я уверен, что судья Данцигер постарается сберечь эту репутацию во всей ее красе. По просьбе профессора и, разумеется, из личной заинтересованности.
Мегре усмехнулся – он видел, как судья manger comme un loup[22], а, выходя из святилища Рабле, удовлетворенно поглаживал живот.
– Постарается… В столовой Перен говорил с судьей, и тот обещал, что в зеркале правосудия все будет выглядеть лучшим образом.