Часть вторая
Пуаро
Ночь придает блеск звездам и женщинам.
1. На выход!
– Вы что молчите, Дзета?
– Согласитесь, вы поставили передо мной более чем неожиданную задачу…
– Я ставлю ее не в первый раз.
– Вы ходите сказать, на объекте есть наши люди?
– Возможно.
– Почему возможно?
– Потому что.
– Понимаю. Я могу проститься с близкими?
– С собакой?
– Да…
– Нет.
– В таком случае разрешите идти?
– Идите. И помните, Дзета, успех вашего задания обернется успехом всего дела. Вы обязаны выполнить его, во что бы то не стало.
– Я выполню его, сэр. Во что бы то не стало. Прощайте.
– Да поможет вам Всевышний.
– Прощайте.
В конце коридора, перед дверью с надписью «Выход», Дзета и сопровождавший его человек свернули направо и, пройдя зимний сад, вошли в светлую комнату с большим окном. Отрешенно постояв у него минуту, Дзета поднялся на табуретку, стоявшую посреди комнаты, сунул голову в свисавшую с потолка петлю и повесился. Спустя час цинковый гроб с телом покойного дребезжал в похоронной машине, мчавшейся по ночному городу.
2. Никто не мог
Эркюль Пуаро самозабвенно ровнял усики маникюрными ножницами, когда в палату проник Гастингс, угловатый от новостей.
– Говорите, Артур, я же вижу, что-то случилось, – сказал Пуаро отражению Гастингса в зеркале.
– Мадемуазель Генриетта подверглась нападению… Ночью. В своих апартаментах.
– Она жива?! – смерчем повернулся Пуаро. Ножницы в его руке устрашили бы и головореза.
– Да… Но…
– Что но!? Да говорите же, истукан!
– Он ее… он ее ранил…
– Ранил?!
– Да…
– У вас, Гастингс, галстук набок съехал. Не мучьте меня, поправьте его скорее. Вот так, хорошо. Ну, так что с ней?
– Горло порезал… – пальцы Гастингса, оторвавшись от галстучного узла, изобразили характерный жест. – Сейчас Бензапирен обрабатывает рану.
Гастингс в санатории считался записным остряком. Считался после того, как за глаза назвал профессора Анри Перена Бензапиреном[34].
– Молчите, Артур, молчите! Как вы можете злословить, когда жизнь мадмуазель Генриетты в опасности, и этот самый ваш Бензапирен борется за ее жизнь.
Пуаро, сделавшийся ниже ростом, подошел к окну, стал рассматривать заснеженный парк, сосновый лес вдали, жививший пейзаж зеленью хвои и тусклым золотом стволов. «Снова Потрошитель, – думал он, пытаясь хоть на чем-то задержать глаза. – Уже третья жертва… Бедная женщина…»
Эркюль Пуаро поступил в клинику профессора Перена за два месяца до начала описываемых здесь событий, поступил с расшатанной нервной системой и запущенным полиартритом, лишившим его возможности самостоятельно передвигаться и навек (по приговору хваленых британских эскулапов) приковавшим к инвалидной коляске.
И что же? Не прошло и нескольких дней, как Перен, этот самородок, этот чудо-врач, поставил его на ноги, поставил с помощью лекарственного электрофореза и нескольких углубленных психотерапевтических сеансов. «Вы, всемирно известный сыщик, в настоящее время являетесь моим оппонентом, – не уставал повторять он Пуаро в процессе лечения. – И вы, всемирно известный сыщик, со своим артритом, являющимся не чем иным, как вашим человеческим следствием, следствием вашего образа жизни, иначе – квинтэссенцией вашего ума, неминуемо проиграете мне, ибо я никому не проигрываю».
И он выиграл. Выиграл, оставив в душе Эркюля Пуаро, никогда никому до того не проигрывавшего, неприятный осадок сокрушительного поражения[35]. Да, поражения. Пуаро, как и профессор Перен, никогда никому не проигрывал. Никому, кроме своей болезни. И вот, нашелся человек, обычный лягушатник, который победил эту болезнь, и, следовательно, победил самого Пуаро. Победил, оставив в своих иронических глазах недвусмысленный вызов: «Я сделал свое дело, теперь дело за вами, прославленная ищейка».
Пуаро понял смысл этого невысказанного заявления, лишь узнав, что в санатории завелся Джек Потрошитель. Первой его жертвой стала всеобщая любимица Моника Сюпервьель, второй – официантка Лиз-Мари Грёз, благоволившая Гастингсу. Профессор Перен, конечно же, сообщил префекту полиции департамента о каждом из этих событий, но уже после того, как снежные лавины до весны засыпали единственную дорогу, связывавшую санаторий с остальным миром.
Когда самоопределившийся взгляд Пуаро приклеился к трем дубам, возвышавшимся над Первым корпусом (на одном, как гвоздями прибитый, сидел зловещего вида ворон), в номер вошел профессор Перен – сухощавый человечек лет пятидесяти двух, в белом халате и докторской шапочке с красным крестиком, светлых брюках, из-под которых выглядывали черные, до блеска начищенные полуботинки (шнурок левого, воспользовавшись моментом, распустился). В глубоко посаженных черных глазах профессора нетрудно было разглядеть пытливый ум, недюжинное упорство, готовность сострадать, еще что-то. В данный момент в этом букете главенствовала глубокая озабоченность, по-видимому, причинявшая главе клиники физическую боль.
35
«Проигрывая, мы становимся человечнее, выигрывая – бронзовеем», – сказал по этому поводу Артур Гастингс.