P.S.
Я жалею лишь об одном… Я жалею, что не встретился с Вами раньше, в дни юности. Случись это, у нас с вами родился бы маленький розовый сыночек.
А впрочем, я ни о чем не жалею – я видел Вас, говорил с Вами, мечтал о Вас, а что еще можно пожелать смертному человеку?
Пуаро внимательно прочитал письмо. Сложил лист. Задумался. Его недоверчивый ум торопливо, как живой компьютер, перебирал одну гипотезу за другой. «Сама написала? С какой целью? Решила сыграть со мной театр? Или просто хочет возбудить во мне ревность? Но я много старше, меня не надо добиваться, просто поманить пальчиком… раз десять поманить. А может, она просто психопатка? Или кто-то использует ее в качестве третьего лица, использует, чтобы посмеяться над Пуаро?»
– Эркюль, я чувствую, вы подозреваете, это письмо написала я… – сладко прикоснулись к его руке пальчики мадмуазель Генриетты. – Может, не стоит пока этого делать? Вскройте конверт, ознакомьтесь с его содержимым, а потом уж судите…
– Извините, мисс, – перебил ее Пуаро, старательно поправив усы. – Эта привычка все обдумывать, всегда вредила мне, как человеку. Если бы вы знали, как я удивительно глуп, когда не думаю…
– К сожалению, у меня не было возможности убедиться в этом – вы всё думаете и думаете…
– Я, конечно же, ознакомлюсь с содержимым этого таинственного пакета… – сказал Пуаро, чувствуя, что краснеет. – Он у вас?
– Да. Я долго думала, отдавать вам его или не отдавать. И, в конце концов, решила вас не беспокоить. Но этот случай с Моникой, на первый взгляд комический, изменил ситуацию в корне – я поняла, началось что-то жуткое, началось то, что предрекал этот Же Ме…
– Возможно, Же Ме просто был романтиком – ведь романтики нравятся женщинам, потому и существуют во множестве… – сказал Пуаро с истинно французской галантностью.
– Это вам решать, – достала мадмуазель Генриетта пакет из сумочки. – Возьмите его.
– Спасибо, – поместил он последний во внутренний карман пиджака. – Я займусь им у себя.
Дело, сведшее их в башне, было закончено, женщина посмотрела тягуче, и Пуаро разоткровенничался:
– Знаете, я давно хотел вам сказать…
– Что? Говорите, не раздумывая, а то опять не скажете!
– Хорошо, скажу. Мне иногда кажется, что я давным-давно вас знаю…
– И между нами давным-давно все произошло?! – подалась к нему.
– Да…
– И мне это кажется… Мне даже кажется, я помню прикосновения ваших рук. И с закрытыми глазами отличу прикосновение правой ладони от прикосновения левой.
Для Пуаро это было слишком, он готов был бежать прочь, но сдержался, лишь взор его, испуганно слетев с лица женщины, метнулся к горам.
– Объясните мне, пожалуйста, почему эти каменные нагромождения так привлекают ваш взор? – спустя минуту спросил сыщик, опасаясь, что от жара щек растают горные снега.
– Понимаете, горы – это то, что стремится вверх. Все остальное распластывается по поверхности, как вода. А они стремятся к небу, они стремятся ввысь…
– Вы стремитесь к небу?..
– Да. Куда же еще стремиться человеку? – посмотрела с укоризной.
– Понимаю. На земле у вас нет близких…
– Почему же? Вот вы стоите рядом. Вы, поднявшийся на башню… Ко мне поднявшийся.
«Башня – символ эрекции, – механически подумал Пуаро. – Она подняла меня на ноги, потом на башню, и теперь стремится поднять выше, одновременно помогая борьбе с преступностью… Нет, надо взять ее за руку. Пусть ведет. Пусть ведет, куда угодно, хоть в тартарары. Хм, тартарары… Тартар – бездна, жилище низвергнутых Зевсом титанов…
Пуаро представил, как он, Эркюль-Геркулес, является в Тартар с Генриеттой, как титаны на них смотрят… С восхищением на женщину, завистливо на него.
Когда в воображаемую картину проник Перен в образе Цербера, Пуаро вернулся на землю. Посмотрев на горы, стремившиеся ввысь, к небу, взял руку женщины в свою.
Прежде, чем спуститься, они долго стояли плечо к плечу. J’ai fait le poireau pendant une demi-heure[53], – думала, она лукаво улыбаясь.
После обеда, как всегда, завершившегося чашкой шоколада и аппетитной булочкой, Пуаро обычно час-другой дремал в номере – покой желудка всегда способствовал покою его мыслей. Уже улегшись в постель, над которой висела кровопролитная, но без трупов, картина Эжена Делакруа «Битва при Тайбуре», он вспомнил о пакете Генриетты. Ему стало стыдно – этот Рабле в который раз заставил его забыть обо всем на свете. Шельмец, он нарочно это делает, зная, что Эркюль Пуаро – капризный гурман. Трижды в день он вызывает его на дуэль, и трижды в день побеждает. Нет, пора переходить на диету – овсянка, капустная солянка, сырые овощи… Невкусно, конечно, но зато Рабле не сможет смотреть на него, Пуаро, с превосходством.