Собственно говоря, и в русской литературе есть весьма близкая к такому понятию сцена – финал романа Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита»:
«– …Смотри, вон впереди твой вечный дом, который тебе дали в награду. Я уже вижу венецианское окно и вьющийся виноград, он подымается к самой крыше. Вот твой дом, вот твой вечный дом. Я знаю, что вечером к тебе придут те, кого ты любишь, кем ты интересуешься и кто тебя не встревожит…»[307]
Эта сцена так похожа – не по тексту, разумеется, но по духу, по внутреннему смыслу – на финальный эпизод «Соляриса» Тарковского, что невольно приходит в голову, будто эпизод появился не столько под влиянием Лема, сколько под впечатлением от Булгакова:
«Он не заслужил света, он заслужил покой…»[308]
…Тема возвращения к истокам, возвращения к корням, под родительский кров, к отчему очагу представляется мне тем главным, что есть в «Солярисе» Тарковского. Награда за страдания, за испытания – возвращение в отчий дом.
Вот только дом этот не на Земле, а в странном инопланетном океане, разумном океане. Крис отдал ненастоящую любимую – и получил такого же ненастоящего отца…
Но если это – рай-подобие, иллюзорный рай, – что же такое Солярис? На это, уже значительно откровеннее, не намеком, а впрямую, отвечает Содерберг – своим фильмом-комментарием к Лему: у него станция, по сути, врата в мир потусторонний – ведь именно там находятся умершие, и если умершая женщина приходит оттуда, значит, там – Преисподняя. И она вовсе не содержит котлы со смолой и горящие угли. Это, опять-таки, тот самый рай-подобие. Мучившийся от кончины жены, терзавшийся мыслями о сути смерти, стремившийся заглянуть за грань, отделяющую мир живых от мира мертвых, Крис попадает туда, где имеет возможность получить ответы на эти вопросы. И получить жену.
Но только в случае, если и сам останется.
Представьте себе: Орфей идет в царство мертвых за Эвридикой, а ему отвечают: «Ты хочешь быть с любимой? О’кей, но только – здесь. Если очень хочешь – можешь оставаться. С ней вместе. Добровольно».
В отличие от Криса русского, Крис американский не желает никаких компенсаций за утрату Реи[309]. Он жаждет возвращения любви. И ради этого готов примириться с тем, что возвращение произойдет не на Земле, не в доме, вообще – не на этом свете. Он уходит в потусторонний мир, чтобы там соединиться с женщиной, утраченной в жизни земной.
В мир, такой же ненастоящий, как и отчий дом у Тарковского. Именно на это указывает странный, пугающий финал с мгновенно заживающим порезом на пальце героя и со словами Реи: «Нам предоставили еще одну попытку…»
У интеллектуалов двадцатого, да и двадцать первого веков всемогущий Разум (а разум Солярис почти безграничен) – всегда Бог, Творец. Так принято. Когда говорят, скажем, о Разуме Вселенной, подразумевается Бог.
Но Бог не занимается искушением, насылая призраки, будоражащие нечистую совесть, не влюбляет в призраки (а через них – в себя) несчастных грешников. Такие действия характерны для Его антагониста, для дьявола! А дьявол сегодня чаще воспринимается как персонаж сказочный.
Станция «Солярис» – ветшающий замок со странными обитателями, осовремененный «тóпос» готического романа (согласно Лотману, значимое для художественного текста «место разворачивания смыслов», которое может коррелировать с каким-либо фрагментом реального пространства, как правило, открытым).
Вацуро в уже цитировавшейся статье об «Острове Борнгольм» Карамзина дает еще более точное и яркое определение готического хронотопа:
«…Хронотипичны, однако, и замки в романе вальтер-скоттовского типа; специфичность готического романа в том, что в нем за замком закреплены устойчивые метафорические смыслы. Он – материализованный символ преступлений и грехов его прежних владельцев, совершавшихся здесь трагедий, “готических”, средневековых суеверий и нравов. Очень важной особенностью этого готического хронотопа является двойная система временных координат: следы и последствия прошедшего ощущается в настоящем. Г. Цахарис-Лангханс <…> рассматривает замок как образную реализацию представления о “могиле”; это не совсем верно и, во всяком случае, недостаточно. Замок… есть средоточие посмертной жизни. Отсюда потенциальное, а иногда и реальное присутствие в нем сверхъестественного начала, обычно духа, призрака преступника или жертвы…»[310]
307
Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита / Михаил Булгаков. Мой бедный, бедный мастер. – М.: Вагриус, 2006. – С. 924.
309
Так, более привычно и нейтрально для английского уха, назвали в американском фильме Хэри.
310
В. Э. Вацуро. Н. М. Карамзин. Остров Борнгольм / Вацуро В. Э. Готический роман в России. – М.: НЛО, 2002. – С. 86.