До литературы 1920-х годов, до Зощенко, Олеши (ну, кроме читанных в детстве «Трех толстяков»), до Катаева (опять-таки, кроме «Паруса») и, разумеется, до Бабеля – я добрался уже лишь на первых курсах института. И, окунувшись в слепящее яркими красками буйство бабелевской прозы, я поначалу с трудом отдышался. Я читал малыми порциями – по рассказу в день, не больше. Да и не каждый день.
Поэтому далеко не сразу я добрался до рассказа «Мой первый гусь». Полагаю, нет смысла говорить о гениальности этой притчи.
Но тут как раз память сыграла со мной упомянутую шутку. Дочитав рассказ, я вернулся к началу и прочитал снова:
«И, отвернувшись, я увидел чужую саблю, валявшуюся неподалеку. Строгий гусь шатался по двору и безмятежно чистил перья. Я догнал его и пригнул к земле, гусиная голова треснула под моим сапогом, треснула и потекла. Белая шея была разостлана в навозе, и крылья заходили над убитой птицей.
– Господа бога душу мать! – сказал я, копаясь в гусе саблей. – Изжарь мне его, хозяйка…
…Сердце мое, обагренное убийством, скрипело и текло…»[318]
Возникло странное ощущение: я это уже читал. Только сказано было другими словами. Вот так:
«На дворе, однако ж, ходили, лежали, стояли коровы, овцы и сидели гуси стадами: бедные гуси! Вид их припомнил мне просьбу Подъямпольского! Припомнил, что одному из них непременно надобно будет умереть! Ах, как мне стыдно писать это! Как стыдно признаваться в таком бесчеловечии! Благородною саблей своей я срубила голову неповинной птицы!
Это была первая кровь, которую пролила я во всю мою жизнь. Хотя это кровь птицы, но поверьте, вы, которые будете когда-нибудь читать мои записки, что воспоминание о ней тяготит мою совесть!..»[319][Курсив автора].
«Бывают странные сближения…»[320]
Впрочем, разница есть. И, хотя она кажется не очень значительной, но именно что кажется. Вот она: «Благородною саблей своей я срубила голову неповинной птицы» (у Дуровой) – «И, отвернувшись, я увидел чужую саблю, валявшуюся неподалеку» (у Бабеля)[321].[ Курсив мой – Д.К.]
Мелочь?
Вот уж нет. «Это не мелочь, или это такая мелочь, которая может получить решающее значение», – как написал вождь мирового пролетариата в письме к съезду по совсем другому поводу.
Чужая сабля
Виктор Шкловский, писатель-парадоксалист, почему-то выразился об авторе «Конармии» так:
«Иностранец из Парижа, одного Парижа без Лондона, Бабель увидел Россию так, как мог ее увидеть француз-писатель, прикомандированный к армии Наполеона»[322].
Тут едва ли не каждое слово вызывает недоумение. И если определение «иностранец» по отношению к Бабелю еще можно понять или принять (хотя скорее уж подошло бы «инородец»), то прочее… Француз-писатель? Армия Наполеона? Так сказать, русско-еврейский Стендаль? Почему? Откуда? Сам критик, впрочем, через несколько абзацев предлагает другое сравнение – Гюстав Флобер. Русский Флобер. Получается нелепость, которой он не замечает, – в отличие от Стендаля, Флобер не мог оказаться писателем при армии Наполеона, он для этого поздновато родился. Но Флобер – любимый писатель Бабеля, в этой любви Бабель признавался не раз, критик об этом знал, потому и упомянул Флобера – притом что сочетание французского писателя и армии Наполеона должны бы дать (и дают) как раз Стендаля, служившего интендантом в «Великой армии» как раз во время похода в Россию.
И, конечно, красиво сказано. Кудряво.
Как почти все у Шкловского.
Конечно, недостаточно красиво, чтобы быть верным. Стендаль написал «Жизнь Наполеона», в которой он, очень стараясь быть объективным, все-таки смотрит на своего императора влюбленными глазами. Представить себе Бабеля, с любовью пишущего «Жизнь Будённого», я никак не могу. Фантазии не хватает.
Впрочем, Шкловский и не настаивает непременно на «французскости» Бабеля и в том же «Гамбургском счете» определяет его более туманно:
«Он чужой в армии, он иностранец с правом удивления. Он подчеркивает при описании военного быта “слабость и отчаяние” зрителя»[323].
Это вернее. С этим можно согласиться. Именно что чужой. Несмотря на всю разницу стилей, Бабель кажется мне близким совсем другому писателю, не из XIX – из XX века. Но вот ведь что удивительно! Тоже, почему-то, французскому писателю – хотя и не очень для французской литературы характерному.
318
Исаак Бабель. Мой первый гусь / Бабель И. Э. Конармия. М.–Л.: Государственное издательство, 1928. – С. 43.
319
Надежда Дурова. Записки Кавалерист-девицы / Давыдов Д.В. Стихотворения. Проза. Дурова Н А. Записки кавалерист-девицы. – М.: Правда, 1987. – С. 480.
320
А. С. Пушкин. Заметка о поэме «Графе Нулин» / Пушкин А.С. Собрание сочинений в 10 тт. – М.: ГИХЛ, 1959–1962. – Т. 6. – С. 367.
321
Я ничуть не претендую на приоритет в обнаружении этой параллели; параллель между двумя эпизодами давно известна. См., напр.: Ирина Савкина. Sui generis: Мужественное и женственное в автобиографических записках Надежды Дуровой. / О муже(N)ственности. Сборник статей. Библиотека журнала «Неприкосновенный запас». Сост. С. Ушакин. – М.: Новое литературное обозрение, 2002. – С. 199–223.
322
Виктор Шкловский. Бабель / Шкловский В.Б. Гамбургский счет. Статьи – Воспоминания – Эссе. – М.: Советский писатель, 1990. – С. 365.
323
Виктор Шкловский. Бабель / Шкловский В.Б. Гамбургский счет. Статьи – Воспоминания – Эссе. – М.: Советский писатель, 1990. – С. 366.