Что здесь еще любопытнее – еврей-ростовщик Геронтиус, полная противоположность персонажу «Трех лондонских дам», был героем средневековой английской баллады. Видимо, неизвестный автор «Трех лондонских дам» вдохновлялся, среди прочего, и этой балладой. Что до столь резкого изменения характера Геронтиуса, то оно, как мне кажется, связано не столько с изменением отношения общества к евреям, сколько с изменением отношения общества к ростовщикам.
В Средние века ростовщиков считали не просто жестокими и циничными дельцами. Все было гораздо сложнее и глубже.
Французский историк Жак ле Гофф в книге «Средневековье и деньги» пишет, говоря об отношении церкви и общества XIII века к ростовщичеству:
«…Ростовщичество – это кража, кража времени, принадлежащего только Богу, потому что заставляет платить за время, прошедшее между ссудой и ее возвращением. Поэтому ростовщичество порождает новый тип времени – ростовщический…»[21]
Разумеется, обвинение в столь страшном преступлении – похищении Времени, которое принадлежит Богу, – превращало преступника в олицетворение поистине космического зла. И, значит, никто иной, кроме еврея, не мог быть таким воплощением. Ведь это евреи убили Бога – что им кража Его имущества! Примерно так рассуждали люди XIII века, когда появилась баллада с евреем Геронтиусом среди действующих лиц. В том же веке, к слову сказать, евреи были изгнаны из Англии – в 1290 году король Эдуард I подписал «Эдикт об изгнании», по которому вся немногочисленная еврейская община (около 2000 человек) обязана была, под страхом смертной казни, покинуть Англию. Несколько столетий островное королевство было территорией «юденрайн» («очищенной от евреев»). Почти.
Но в XVI–XVII веках, когда писался «Венецианский купец», ростовщик, в глазах окружающих, стал «человечнее». Даже при отталкивающих чертах характера и постыдном занятии. Вот так и превратился Геронтиус из сатанинского отродья, ненавидящего христиан (читай: людей), в человека, хотя и дающего деньги под проценты (нехороший человек, конечно, однако жить-то надо), но вполне способного и на великодушие (хороший человек, взял, да и простил долг).
Но я отвлекся. С чего вдруг я вспомнил о Шейлоке, спустя много лет? Может, и не вспомнил бы, если бы не пришла мне в голову идея романа об «образцовом» гетто времен Второй мировой войны. А первым толчком стала, опять-таки, случайно попавшая на глаза информация о том, что пьеса Шекспира «Венецианский купец» была рекомендована к постановкам в театрах Третьего рейха. И не кем-нибудь, а имперским министром пропаганды доктором Йозефом Геббельсом. Правда, как было сказано в прочитанной статье, «с некоторыми изменениями в тексте».
Нет, не случайно, конечно же, прочел я статью (не помню ее название, но поверьте мне на слово – я ее читал). И «Дамы» попались мне не случайно. Случайностей, я полагаю, вообще не бывает. Во всяком случае, так часто и в связи с одним и тем же предметом – пьесой о еврейском ростовщике. Да, я знаю, формально не о ростовщике, и венецианский купец – это не Шейлок вовсе, а как раз жертва его – Антонио. Это неважно.
Я был уверен, что под «некоторыми изменениями» в шекспировском тексте, сделанными по указанию д-ра Геббельса, подразумевается, конечно же, тот самый монолог, который А. Смирнов назвал «лучшей защитой равноправия евреев».
Но нет! Оказывается, изменения касались иного. Дочь Шейлока Джессика, оставившая своего отца ради любви христианина, трактовалась доктором Геббельсом как положительная героиня. Но как могла быть положительной героиней еврейка? Никак. Поэтому изменения, сделанные шаловливой ручкой имперского министра пропаганды, касались исключительно ее образа – Джессика из родной дочери Шейлока превращена была, волею министра Геббельса, в приемную дочь, христианку по рождению. В таком виде пьеса не противоречила расовым принципам гитлеровской Третьей империи.
21
Жак Ле Гоф. Средневековье и деньги. Очерк исторической антропологии. Пер. М. Ю. Некрасова. – СПб., ЕВРАЗИЯ, 2010. – С. 85.