Казалось бы, все загадки второй главы решены, но… Действительно ли в «Аварии» герой был виновен? Или прожженные судейские убедили несчастного Альфредо Трапса в безусловной вине, вынудили случайные проступки трактовать как намеренные преступления – и заставили его собственноручно затянуть на шее петлю? Может быть, это не боги, а демоны – демоны мести, зловещие духи швейцарских гор? Гномы, тролли… как там их, на самом деле?
Так вот, о компромиссе между методами.
Параллельно с повестью и примерно в то же время Дюрренматт написал радиопьесу и сценарий телефильма на тот же сюжет[144]. И в этих произведениях финал иной. Трапс, после импровизированного судебного процесса, просто засыпает, перегруженный впечатлениями и обильными возлияниями. Наутро он уже не готов считать себя виновным:
«Кажется, сегодня ночью я болтал какую-то ерунду. Что там, собственно, происходило? Кажется, что-то вроде судебного разбирательства. И я возомнил себя убийцей. Вот чепуха! Я ведь и мухи не обижу. До чего могут дойти люди, когда они на пенсии! Ну ладно, чего вспоминать. У меня полно своих забот, как и у всякого делового человека…»[145]
Последняя строка. Одна – и другая…
Что это? Очередное лукавство Дюрренматта? Или же откровенная демонстрация того, что «последнюю строку», в самом деле, следует отбросить по завершении повествования? Потому что – ведь всё уже ясно. Всё есть. Право выбора – за героем. Уйдет ли он в тот финал, который ему предложила повесть, – поверив в свою вину? Или в тот, который предложила пьеса, – забыв о вине?
Не важно.
Правда, не важно.
Что до «Метода Кузмина – Цветаевой»…
Предлагаю второй метод, использованный в «Десяти негритятах», «Аварии», «Обещании», словом, игру с концовкой, белые нитки, которыми «последняя строка» пришивается к основному тексту, выбор нескольких развязок и прочее, прочее, прочее, – метод этот, повторяю, будем называть «Методом Кристи – Дюрренматта». Можно было бы назвать «Провидение versus Логика», но это уж чересчур.
Лучше все-таки «Кристи – Дюрренматт».
Во всяком случае, я буду называть его именно так.
Даже если это неверно.
ЧЕРТ ПО ИМЕНИ ЯНКЕЛЬ
Встречая в книге персонажа-еврея, я испытываю мгновенный, очень чувствительный укол. И, хочу я того или нет, дальнейшее чтение становится с моей стороны куда более пристрастным, чем до этого момента. Ничего не поделаешь: еврейская история вынуждает нас по сей день пытаться понять отношение окружающих народов к нам, евреям. И сколь бы ни был еврей образован и воспитан, сколь ни стремился бы он демонстрировать широту взглядов, – презрительное и негативное отношение автора к персонажам-евреям болезненно отзывается в его сознании, как если бы речь шла не о фантазии писательской, а о живом человеке, к тому же – близко знакомом или даже родственнике. Особенно болезненным чувство становится, когда речь идет о любимых писателях. Например, я искренне расстроился, читая Диккенса, из-за мошенника и вора Фейгина в «Оливере Твисте», мне обидно было читать о жестокости ростовщика Шейлока у Шекспира, – и антисемитские пассажи в «Дневнике писателя» Достоевского вызывали настоящую головную боль, которую не снимали никакие таблетки.
И, напротив, бальзамом на душу становились страницы в «Барнеби Радж» того же Диккенса, посвященные перешедшему в иудаизм идеалисту и филантропу лорду Джону Гордону, или сочувственное описание Г. Хаггардом прекрасной Маргарет и ее отца, евреев, спасавшихся от преследований испанской инквизиции. Но таких страниц и описаний было мало, очень мало – когда речь шла о классической литературе. А.К. Дойл и Г.К. Честертон, Г. Дж. Уэллс и Жюль Верн – кумиры моей юности – были заражены бациллами антисемитизма. А я любил и люблю творчество этих писателей. Но они-то, по крайней мере, говорили и писали не на одном со мной языке.
Куда болезненнее становилось это уязвленное национальное чувство, когда я переходил к русской классике, которую я любил и, как мне казалось, понимал лучше английской или американской.
И совсем уж плохо становилось мне от того, что я встречал в книгах писателя, относящегося к моим самым любимым, – в книгах Николая Васильевича Гоголя.
145
Фридрих Дюрренматт. Авария. Радиопьеса. Пер. Е. Якушкиной / Дюрренматт Ф. Комедии. – М.: Искусство, 1969. – С. 317.