Фактически Янкель открыто назвал Бульбу не героем-рыцарем, а обыкновенным грабителем с большой дороги. И тот молча проглотил завуалированное обвинение.
Мало того: Тарас, наконец, именно к Янкелю и его соплеменникам обращается с просьбой помочь освободить Остапа:
«– Слушайте, жиды! – сказал он, и в словах его было что-то восторженное. – Вы всё на свете можете сделать, выкопаете хоть из дна морского; и пословица давно уже говорит, что жид самого себя украдет, когда только захочет украсть. Освободите мне моего Остапа! Дайте случай убежать ему от дьявольских рук. Вот я этому человеку обещал двенадцать тысяч червонных, – я прибавляю еще двенадцать. Все, какие у меня есть, дорогие кубки и закопанное в земле золото, хату и последнюю одежду продам и заключу с вами контракт на всю жизнь, с тем чтобы все, что ни добуду на войне, делить с вами пополам»[155].
И те пробуют. Но – не получается. Бывает.
Тем не менее обращение Тараса к ним имело место.
Я бы добавил к этим эпизодам еще один, брошенный мельком:
«…Достал [Товкач] какую-то знающую жидовку, которая месяц поила его разными снадобьями, и наконец, Тарасу стало лучше»[156].
Мне подумалось почему-то, что тут речь идет о жене все того же вездесущего и всезнающего Янкеля. Правда, никаких подтверждений тому в тексте нет, речь может идти лишь о субъективном ощущении.
Так что – нельзя рассматривать образы евреев в повести как образы врагов в героическом эпосе, выписанные одной лишь черной краской, – в отличие от запорожцев, выписанных белой. Тут иное. Черной краской выписан, например, еврей Варрава у Кристофера Марло в трагедии «Мальтийский еврей» – монументальный злодей, сродни рыцарю-предателю Ганелону из «Песни о Роланде». До известной степени можно к таким негативным образам отнести шекспировского Шейлока, хотя тут в черной краске намечаются оттенки – еще не белые, но чуть светлее, серее, чем общий тон. Но Янкель…
Если бы он был изображен антагонистом, то должно было бы это выглядеть примерно так – например, в первой сцене, эпизоде еврейского погрома в предместье Сечи:
«Так нет же! – вскричал жид Янкель, свирепо вращая очами. – Не будет вам отныне ни жидовской водки, ни жидовских цехинов-злотых! Плюю я на вас, жестокосердые злодеи-запорожцы! – и со словами этими бросился он прямо в гущу козаков и через миг уже поднят был сразу четырьмя пиками и брошен в реку…»
Такое описание наверняка вызвало бы громкий смех читателя, а вовсе не потрясение могучим злодейством Янкеля. Притом что столь же пафосно выписанные эпизоды гибели Мосия Шило, Кукубенко или Бовдюга смеха не вызывают, хотя, что правда, то правда, у современного читателя могут вызвать чувство некоторой досады из-за чрезмерной высокопарности – как и хрестоматийное, трижды повторенное на одной странице: «Есть ли еще порох в пороховницах? Не иступились ли сабли? Не утомилась козацкая сила? Не погнулись ли козаки?»[157]
«Как же! – могут возразить мне. – Эпос! Героический эпос, ведь сказано же!» Эпос как бы предполагает подобную гиперболизацию чувств, образов… Полно, действительно ли «Тарас Бульба» – героический эпос и действительно ли Тарас Бульба – положительный герой?
Известный литературовед Михаил Вайскопф очень точно подметил главную черту этого произведения:
«У Гоголя воля к тотальному уничтожению жизни доминирует в “Тарасе Бульбе”, где автор ввел эту центральную для него тему в религиозно-патриотический поток, с годами менявший, однако, свое русло. Эволюция повести сместила сам объект ее восторженнонационалистической риторики с Украины (редакция “Миргорода”) к Руси. Не изменился зато культ гибели – единственно подлинная и всепоглощающая религия запорожцев. Ею пропитана здесь вся атмосфера православной освободительной войны, поданной как свирепое и радостное истребление всего плотского мира – людей, городов, хлебов – и, в конечном итоге, целеустремленное самоистребление казаков. Их “товарищество” – это братство смерти, одержимое пафосом эсхатологического избавления: “Но добро великое в таком широко и вольно разметавшемся смертном ночлеге!”…
…Месть за поруганные церкви и просфоры – только мотивировка этого гибельного порыва, принимающего отчетливо суицидальные формы. Ср. казацкие рассуждения в тексте “Миргорода”: “Притом жизнь такое дело, что если о ней жалеть, то уже не знаем, о чем не жалеть. Скоро будем жалеть, что бросили жен своих. Надо же попробовать, что такое смерть”. Тождественной установкой объясняется непримиримая вражда гоголевских крестоносцев к браку и женщинам, их презрение к “гречкосеям” и прочим “баболюбам”, которые взращивают новую жизнь»[158].
156
Н.В. Гоголь. Тарас Бульба / Гоголь Н.В. Собрание сочинений в 5 томах. – М.: Издательство Академии наук СССР, 1960. – Т. 2. – С. 177.
157
Н.В. Гоголь. Тарас Бульба / Гоголь Н.В. Собрание сочинений в 5 томах. – М.: Издательство Академии наук СССР, 1960. – Т. 2. – С. 169.
158
Михаил Вайскопф. Влюбленный демиург. Метафизика и эротика русского романтизма. – М.: Новое литературное обозрение, 2012. – С. 77–78.