В самом деле, «португалец», пожелавший жениться на «германке», оказался бы изгнанным из своей общины или даже преданным анафеме.
В больших синагогах Амстердама и Лондона немецкие евреи должны были размещаться на специальных скамьях, отделенных барьерами. В Венеции португальские евреи изгнали из своего квартала, «старого гетто», немецких и левантийских евреев…»[193]
Зная о таких взаимоотношениях двух крупных еврейских общин, сефардской («португальской») и ашкеназской («германской»), поневоле подумаешь, что и Гоголь знал о той переписке Исаака де Пинто – лидера еврейской общины Бордо – с всеевропейским властителем дум Вольтером. И, опять-таки, невольно приходит в голову, что в уста своего карикатурного Янкеля вложил он, в сущности, иронический парафраз слов уважаемого Пинто: «Те совсем не наши, то совсем не жиды, то черт знает что...»
Но даже если ничего такого он не знал и не думал, – не важно. Мы знаем. Мы думаем. Мы, читатели.
Книга, написанная писателем, и книга, прочитанная читателем, – зачастую разные книги. И не две даже, а три, десять, сто… Кому-то фигура Янкеля вообще кажется второстепенной, не важной – или не очень важной. А вот мне он показался настолько интересным, что я никак не желал расстаться с ним после того, как он, волею автора, расстался с Тарасом.
И подумал я: представим себе…
Рукопись, найденная в генизе[194]
…И подумал я: представим себе, что все, рассказанное в той книге, в повести Николая Васильевича Гоголя «Тарас Бульба», правда. Представим себе, что вовсе это не фантазия писателя, жившего в XIX веке, а самая что ни на есть истина, имевшая место в начале XVII века. Представим себе, что кое-кто из участников тех давних кровавых дел оставил свои воспоминания и что воспоминания эти попали неведомым путем (например, с полуистлевшим содержимым седельной сумки далекого предка, войскового писаря) в руки писателю. И написал он, ни словом не отклоняясь от истины, а только добросовестно пересказывая поразившее его свидетельство.
И подумал я: представим себе, что свидетелей, оставивших свои воспоминания, доверивших грубой бумаге то, что таилось в душе, пройдя через фильтр глаз и ушей, – свидетелей таких, говоря я, было несколько. Представим себе, что второе свидетельство попало в другие руки. Представим себе, что этими другими руками оказались мои. И вот, хотя ни в коем случае не поставлю я себя вровень с гением XIX века, подарившим миру повесть «Тарас Бульба» и украсившим, по словам Горького, казаков-запорожцев, – хочу я предложить вам, моим современникам, свидетельство другое. Скромное, скупое свидетельство одного из тех, о ком говорилось в той повести (той старинной рукописи), кто смотрел на события другими глазами и описал их другими словами – свидетельство еврея Янкеля, Янкла, Яакова, фактора и шинкаря. Не черта – человека.
И подумал я: представим себе, что среди тех ста тысяч манускриптов Каирской генизы – генизы синагоги «Ибн-Эзра», – которые знаменитый гебраист д-р Шломо Шехтер в 1896 году вывез из Египта в Кембридж, находилась и странная рукопись первой половины XVII века, не привлекшая внимания ни его самого, ни его коллег.
Манускрипты эти, как известно, были переданы в дар Кембриджскому университету еврейской общиной Египта. Представим себе, что среди прочих документов этой монументальной коллекции (три тома!), опубликованных спустя более десятилетия после смерти д-ра Шехтера, в 1928 году, затерялась и эта небольшая рукопись, которую так никто и не перевел – руки не дошли, как говорится.
И подумал я: представим себе, что, перелистывая рассеянно страницы этих томов, одного за другим, в одном из них, скажем, во втором, ближе к концу, я случайно наткнулся на словосочетание, которое остановило мое внимание. Вот такое словосочетание: תאראס
.בולבא
Лишь спустя несколько минут я понял бы, что написано было украинское имя и что имя это «Тарас Бульба»!..
И подумал я: представим себе, наконец, что, оправившись от изумления и отложив все дела, я взялся за опубликованную во втором томе рукопись (стр. 308–365, включая комментарии и глоссарий) и попытался ее перевести. Для начала – вступление. Вот что у меня получилось:
«…Записав же все это, отправляю Вам, господин и учитель наш рабби Меир бен Барух. Сам гость мой, Яаков сын, Шломо из Бердичева, не смог написать ничего, ибо владел только лишь кнаанским наречием, не зная ни «лашон кодеш», ни немецкого жаргона. Вы же, как я знаю, кнаанским наречием не владеете. Однако я постарался изложить все, сказанное им, именно так, как он рассказал, снабдив бесхитростный его рассказ лишь некоторыми необходимыми пояснениями».
193
Лев Поляков. История Антисемитизма. Эпоха веры. Пер. В Длбанова и М. Огняновой под ред. проф. В. Порхомовского. Москва – Иерусалим, «Лехаим» - «Гешарим»., 1997. – С. 240.
194
Генизá (ивр. «хранилище»), место хранения пришедших в негодность свитков, книг (Торы, Талмуда, молитвенников и прочих), их фрагментов, содержащих имена или эпитеты Бога и в обиходе именуемых шемот («имена»), а также предметов ритуала, уничтожение которых запрещено еврейскими религиозными нормами… В генизе старинных синагог могли храниться… не имеющие религиозного значения документы... (Краткая Еврейская Энциклопедия в 11 томах. – Иерусалим: Кетер, Еврейский университет, Общество по исследованию еврейских общин, 1976 (1976–2005). Т. 2.)