По моим расчетам, трасса была уже недалеко.
– А неприятностей у вас не будет? – спросил я.
И опять увидел волчью ухмылку.
– Пусть сперва заметят! На радарах-то нас не видно. Мы слишком мелкие для их оборудования. Если повезет, мы потихоньку прошмыгнем, никто и не узнает.
Я взял карту и принялся ее изучать. На пятнадцати тысячах футов мы считаемся вне закона с того момента, как влетим в контролируемое воздушное пространство, и до момента приземления, за исключением последних двухсот футов. Воздушная трасса над Брайтоном начиналась в тысяче футов над уровнем моря, а холмы к северу от него – высотой восемьсот футов. Знает ли это Джон Викинг? Знает, конечно.
После часа пятидесяти минут полета он снова перекинул шланг с одного баллона на другой, выпустив наружу струйку жидкого газа, который брызнул сквозь соединение, словно вода из плохо прикрученного шланга. Струйка ударила в угол корзины и растеклась по прутьям в шести дюймах ниже перил.
Все это время Джон Викинг не переставал курить.
Жидкий пропан потек по стенке корзины. Джон Викинг выругался и наклонился к переходнику, чтобы затянуть его потуже. И подпалил газ сигаретой.
Нет, смертоносного взрыва не случилось. Струйка газа вспыхнула по всей длине, и пламя ударило в стенку корзины. Джон Викинг выкинул сигарету за борт, сдернул свою кепочку и принялся размашистыми движениями лупить по горящей корзине, я же сумел остановить утечку, завернув кран на баллоне.
Когда огонь улегся, а дым и брань развеялись, оказалось, что у нас в корзине дыра – дюймов шесть в диаметре, но в остальном ничто не пострадало.
– Эти корзины так легко не горят, – невозмутимо сказал он, как будто бы ничего не случилось. – Ни разу не видел, чтобы она прогорела больше, чем сейчас.
Он оглядел свою кепочку – та превратилась в обугленное кружево с козырьком – и сверкнул на меня безумно сияющими голубыми глазами.
– Вот, – сказал он, – а шлемом-то огонь не потушишь!
Я расхохотался и никак не мог уняться. «Это все от высоты», – подумал я.
– Шоколаду хотите? – спросил он.
Никаких знаков, уведомляющих о том, что мы входим в запретную зону, в небе не стояло. Мы увидели пару самолетов вдали, но поблизости ничего не было. Никто не прилетел с мигалкой и не потребовал, чтобы мы немедленно снизились. Мы просто летели себе дальше со скоростью пассажирского поезда.
В десять минут шестого он сказал, что пора снижаться, потому что, если мы не коснемся земли ровно в пять тридцать, его дисквалифицируют, а ему этого не хочется: он хочет победить. Это же все ради победы!
– А откуда они узнают, во сколько мы приземлились? – спросил я.
Он посмотрел на меня снисходительно и ткнул носком коробочку, приделанную к полу рядом с одним из угловых баллонов:
– Там, внутри, барометр-самописец, облепленный со всех сторон красными печатями. Судьи опечатывают его перед стартом. Он регистрирует изменения давления воздуха. Очень чувствительная штуковина. Все наше путешествие выглядит как вереница зубцов. Когда приземляешься, график становится гладким и ровным. Так что судьи точно могут определить, когда ты стартовал и когда приземлился. Ясно?
– Ясно.
– То-то же. Ну все, снижаемся.
Он поднял руку, отвязал красную веревку, прикрепленную к раме горелки, и потянул.
– Эта штука открывает клапан наверху шара, – объяснил он. – И выпускает нагретый воздух наружу.
Уж снизились так снизились! Альтиметр закрутился, точно сломанные часы, вариометр перескочил на тысячу футов в минуту. Джону Викингу, похоже, все было нипочем, а вот мне сделалось дурно, и уши заболели. Я сглотнул. Это помогло, но ненамного. В качестве противоядия я сосредоточился на карте, пытаясь определить, где мы находимся.
Справа от нас широким серым ковром простирался Ла-Манш, и хотите верьте, хотите нет, но похоже было, что нас несло прямиком на Бичи-Хед[13].
– Ага, – небрежно подтвердил Джон Викинг. – Главное, чтобы нас не сдуло с этих утесов. Может быть, лучше приземлиться подальше, на пляж… – Он сверился с часами. – Десять минут осталось. А мы все еще на шести тысячах футов… Ну ничего. В крайнем случае сядем в море недалеко от берега.
– Только не в море! – решительно возразил я.
– Почему нет? Мало ли, вдруг придется…
– Ну, – сказал я, – вы понимаете… – Я показал свою левую руку. – Внутри этого пластмассового муляжа на самом деле уйма тонкой техники. Большой палец, средний и указательный представляют собой мощные клещи. А еще там куча мелких шестеренок, транзисторов, печатных плат… Окунуть все это в море – все равно что искупать радиоприемник. Все накроется. А новый обойдется мне в пару тысяч.
13