«Тут как в горах, — думал Росанов. — Ни при каких обстоятельствах нельзя рот разевать. Ступил не на тот камень — и поехала лавина. А что касается карьеры, то тут надо быть предельно собранным».
Повод отличиться не заставил долго ждать.
С Севера пришел самолет с отказом сигнализации «Шасси выпущено». Командир доложил на землю о неисправности. Росанов, вызванный руководителем полетов на полосу, рассмотрел самолет в сильный бинокль и сказал экипажу:
— Ничего страшного. Шасси выпущены. Для гарантии поглядите на замки выпущенного положения. Их можно увидеть сквозь окошко в подпольном пространстве.
— Вас понял! — отозвался механик из эфира.
Сели, как положено, да только механик сгоряча расколол стекло, не заметив, что оно крепится всего одной гайкой.
Росанов выполнил на самолете все, что положено, «в рекордно короткий срок», а также заменил разбитое стекло, проявив при этом «русскую сметку», так как стекла были только на складе соседнего участка.
Бортмеханик балагурил, благодарил Росанова, говорил, что из-за такой мелочи, как стекло, можно было бы склепать задержку и даже прослыть трусом.
— Твои словеса мне не нужны, — сказал Росанов, — лучше пойди в АДС[5] и напиши в журнале благодарность за отличную работу.
Механик нахмурился.
— А надо?
— Надо. Не буду объяснять почему, но надо.
«Осточертели мне машинки для стрижки газонов — вот и все объяснение», — закончил он мысленно.
Механик двинулся в АДС как на заклание: не любил писать. В авиации каждое лишнее слово на бумаге или в эфире — петля на шею.
Росанов мучился весь день:
«Мелко! Как мелко, Витя! Слабый у тебя все-таки характер. Правы Академик и Лепесток».
А к вечеру он назвал свои терзания «незрелыми», подростковыми. Однако в конце рабочего дня, уже в раздевалке, желая как-то облегчить душу, рассказал о начале своей карьеры авиатехнику Апраксину, одному из двужильных, которые больше молчат. Работают и молчат.
— Мелко, пожалуй, — сказал он в завершение.
— Мелко, — согласился Апраксии и посоветовал: — Не мельтеши.
«И в самом деле мелко», — дошло до Росанова, хотя до разговора он не был в этом уверен, даже тешился «страданиями», видя в них признак собственной неиспорченности.
На другой день, как уже говорилось, произошел возврат «восемьдесят шестой». Ирженин, с которым Росанов двадцать минут тому назад прощался, вылез из самолета и прямым ходом направился в АДС. Его лицо было спокойным и злым. На Росанова он даже не глянул. Так и проследовал с поднятым подбородком мимо.
— Масла было в норме! — крикнул Росанов, узнав о причине возврата.
— Полноте, — буркнул тот, не останавливаясь.
Появилось начальство. Войтин, механик Ирженина, разводил руками: он, как и Росанов, ничего не понимал. Масла и в самом деле было в норме.
…А потом вопросы, объяснительные записки, беседы с незнакомыми товарищами, повторные беседы, и повторные объяснения, и повторные записки.
— У меня все было в норме, — утверждал Росанов.
— Тот не инженер, который после вынужденной не скажет, что перед вылетом все было в норме, — сказал Чикаев, присутствующий на одной из бесед, — но факт, что маслобак оказался пустым?
— Факт.
Росанов вспомнил спину Ирженина, который шел от самолета, не желая видеть его, и заговорил:
— Что же это такое у нас получается? Выходит, техник Апраксин, один из самых добросовестных в смене, не заправил бак маслом, бригадир его не проконтролировал, инженер ОТК прохлопал ушами, бортмеханик не проверил количество масла по масломерам в кабине и по нырялу. Так, что ли? Командир, значит, тоже не видел масломеров. Я, занимаясь этой машиной и запустив двигатели по предполетной, тоже ничего не видел. Вы это хотите сказать? Нет, дорогие товарищи! Бак был по завязку. Я это своими глазами видел. И еще видел, как Войтин проверял уровень масла по нырялу, не доверяя приборам. Кстати, вы не замечали разве, что нет бортмеханика и инженера, — он поглядел на Чикаева, — вернее, тот не механик, который безо всякого даже участия разума не поглядывает во время запуска двигателя на масломер…
— Двигатель был снаружи сухой, — сказал Чикаев, — течи масла нигде не обнаружено. Это факт?
— Факт.
— А факты — вещь упрямая.
— А разум, — влез зам Чикаева по общим вопросам — толстый молодой человек по кличке Термоядерный, — разум, — повторил он, — товарищ Росанов, — вещь в нашей работе ве-есьма полезная. Тут вас хвалили, мы думали вас поставить выше… благодарность бортмеханика… — Зам Чикаева махнул рукой и поморщился.