ЗАВЕРШЕНИЕ
Оскар Уайльд:
"Мир, по сути, это сцена, вот только пьесу играют плохие актеры".
Николас Гомес Давила:
"Бремя этого мира можно удерживать, только стоя на коленях".
Христианский консервативный английский писатель Гиберт Кит Честертон еще перед Второй мировой войной в своем тексте "Ортодоксия" сказал: "Мир – это цитадель нашего рода, со знаменем, развевающимся на башне. Чем больше она рушится, тем более мы не должны ее покидать". Другой мой любимый прозаик из той же, довоенной эпохи – это француз, Антуан де Сент-Экзюпери, последняя книга которого называется (это какое же совпадение!) "Цитадель" и несет то же самое послание не покидать "цитадели", только защищать ее изо всех сил. Именно этим я и занимался в течение более полувека, изредка применяя огнестрельное оружие (Намибия, Хорватия), зато часто занимаясь писательским ремеслом, ибо перо – это мое основное оружие, именно ним я сражаюсь против Зла, подтачивающего земной шар. Посему: раз я защищаю Цитадель (очередным доказательством является том, который вы сейчас читаете), то это означает, что цитадель я не сдаю. Зато я давно уже покинул ряды ее защитников, ли, иначе говоря: я никогда и не стоял в рядах, пускай даже саых славных, предпочитая сражаться самостоятельно, в одиночку.
Когда я решил, что мир – это твердыня, требующая – в результате множества левацких угроз - обязательной жесткой обороны? Очень рано (еще подростком), что является настолько странным, поскольку сам я человек довольно-таки нерешительный, словно женщина. И всегда был таковым, все время меня мучили различные дилеммы; например, я никогда не мог решить: Уильям Шекспир или Элвис Пресли (поскольку оба феноменально рассказали все о жизни. С бабами было точно так же – никогда не мог выбрать: Нефертитити, Рита Хейворт или Катрин Денев. Но вот с принципами никаких проблем не было – с самого детства (достаточно взрослого) я понимал, что для шара, кружащегося вокруг Солнца, нет ничего более важного, чем то, что Шатобриан называл "Гением Христианства" в своей кгиге "Génie du Christianisme" (1802). Этот факт я понял намного раньше, чем прочитал трактат француза, и намного раньше, чем познакомился с сентенцией Давулы "Католицизм – это и есть цивилизация христианства" (1986). У меня не было никаких сомнений, с тех пор, как понял, что Десять Заповедей – это шедевр, проявление чистой гениальности, как "Пиета", созданная резцом Микельанджело, как маневр Наполеона под Аустерлицем, уничтоживший русскую армию; как "Пан Тадеуш" Мицкевича и "Бенёвский" Словацкого, и как сказочная шестая партия Фишера в решающем матче со Спасским. Католицизм – это не "l'esprit de l'époque" французов или "Zeitgeist" германцев, упоминающие черты какой-то эпохи, но свет всех времен, когда воссиял. Библейский "град, сияющий на холме". Отсюда, собственно "христианская цивилизация" или же "латинская" – и есть та священная твердыня, которую необходимо, тем более, защищать, чем сильнее она крошится под напором левацтва.
Во вступлении к этой книге я написал, что битва эта уже проиграна, так почему же я до сих пор сражаюсь? Потому что всегда мне нравилась (и всегда руководила мной) английская фразочка "Джентльмен берется исключительно за проигрышные дела". В свою очередь, моя уверенность что дело (защита твердыни, о которой шла речь выше) является проигранным, основывается на двух "законах Мерфи". Первый из них звучит так: "Если что-то может сломаться, то оно наверняка сломается". А второй: "Любая сложная проблема, оставленная самой себе, преображается в еще более сложную". Наша (западная) цивилизация ломается все сильнее, а поскольку "добрые люди" оставили этот процесс самому себе (стихиям, энергетикой и направлениями которых управляет левацтво), ситуация будет становиться все хуже. Когда я об этом думаю, мне хочется ругаться, употребляя "гадкие слова", как это делают американцы, которые в безнадежной ситуации говорят, что шансы таковы, какие имеются у ""frozen dick in hell" (у замороженного члена в преисподней). Русские тоже метафорически применяют мужской половой орган, когда клянут жизнь или мир, как в диалоге между простым солдатом и армейским политруком. Политрук резко спрашивает[117]: