" - Курить будешь?
- Не буду.
- А водку пить будешь?
- Не буду.
- А ебать будешь?
- Не буду.
- А жизнь за Родину отдашь?
- Отдам. Нахуя мне такая жизнь?!".
Да и поляки не презирают данную паратрансцендентную терминологию. Цитирую боевую пес"ню Самообороны" (была такая партия):
"Страна тут вся твоя и моя,
Не наебет нас никто и ни в хуя!"
У читающих сей текст дам прошу прощения за то, что не заменил ко-какие словечки многоточиями, только замена многоточиями эвфемизмов утратила смысл, учтя всеобщее расслабление (пардон: одичание) обычаев, все это пидорско-гендерное извращенчество человечества, которым угощает нас Салон. Не надо иллюзий – левацтво обвело всех нас вокруг и послало на "dick". Во многих отношениях Зло остается таким же с пещерных времен – "big fucks small" (большой всегда угнетает, или не обращает внимания, на меньшего). Только новые времена принесли новый Апокалипсис обычаев, официальный, чиновничий, кодексный, утвержденный законодательством все большего числа государств (и предлагаемый салонными СМИ) этический Армагеддон как воплощенный Рай. Поэтому моя книга – это, используя слова евангелиста Матфея (III/3) – "vox clamantis in deserto" (глас вопиющего в пустыне[118]). Та самая палка, которой не завернуть сточные воды, плывущие по реке. Чтобы это сделать, следовало бы иметь глобальную власть.
Кстати, о власти. В художественном фильме Джея Роуча "До самого конца" (All The Way 2016) – о президенте Линдоне Б. Джонсоне и преодолении им гражданских прав, играющий президента Брайан Кренстон говорит: "Любой жаждет власти – кто это отрицает, тот лжет". На первый взгляд данная фраза (авторства сценариста Роберта Шенккена) кажется настолько банально правильной, что представляет собой трюизм. Тем не менее, я все это отрицаю! И с моей стороны это не ложь, инсинуации, попытка лезть из кожи вон – я никогда не желал власти, избегал ее, хотя мне ее предлагали, искушали и манили ею. Я был уж слишком романтиком, психическую конструкцию которого хорошо объясняет немецкий историк искусств Рихард Хаманн: "Для Романтизма типичным является исходящее из культа гения XVIII века признание веры в творчески гениального цыгана, который, наполненный высшим духом, презирает мир со всеми его богатствами, не исключая почестей, чтобы защищать свою внутреннюю свободу, независимость от дел внешних. Это позиция, наполненная иронией и сарказмом по отношению к жизненной реальности, притесняемой людской низостью и так называемой "злобой мертвых вещей". Появляется новый вид отторжения, одиночества, индивидуализма – чудачество "образованного человека". Этот оригинал замуровывает себя в собственной "башне из слоновой кости" как писатель и читатель, художник и поэт, библиофил и собиратель редких изданий" (1932).
Такого вот "оригинала, замурованного в собственной "башне из слоновой кости"" философ Ян Мачеевский назвал "аристократом": "Аристократ не боится тишины, ему любопытно, что он сможет услышать в ней о себе. Ему известно, что он не только в ней не исчезнет, но станет в большей мере самим собой (...) Он живет и действует ближе к покойным, чем к живым. Таким образом реализует следующий пункт из перечня забрасываемых в его сторону оскорблений - косность (...) Когда все вокруг упаиваются новыми возможностями, аристократ от них уклоняется (...) Аристократ презирает успех. Если, совершенно случайно, он у него случится – он сносит это терпеливо и с достоинством, стараясь не запутаться в его сети (...) Демократия без аристократов становится нечеловечной. В ней не хватает тех, которые ей сопротивляются" (2019).
Сегодня уже нет демократии (и всяческой иной "тии") без компьютеризации, то есть, без Интернета. Сколько есть таких, которые, как я, этому сопротивляются (у меня нет и никогда не было компьютера, лептопа, смартфона и т.д.), "уклоняясь от новых возможностей, которыми все упаиваются"? Эта моя последовательная бескомпьютерность/безинтернетность является продуманной, открытой формой противо-сетевого отчуждения, которая должна защищать мою личную свободу перед всяческим кибервмешательством, киберслежкой и т.д. Перед тираническим присвоением моего внимания, моих эмоций, моего времени. Цитированный выше Ян Мачеевский очень верно заметил, что жизнь человека, привязанного к Интернету – "это жизнь раба, жизнь слепца, ведомого за руку алгоритмами", а так же, что в результате кибернетизации мира Интернетом, "уже не существует приватности, в которой можно было бы спрятаться перед его всепожирающим духом, уже некуда отступать" (2021). Почему же, есть, а я – отступив в келью своего дома, будто в крепостную башню – являюсь доказательством тому. Параллельным способом охраны собственной приватности является радикальное сужение круга лиц, которых встречаешь часто, то есть тех, с которыми имеешь более или менее близкие отношения – группы знакомых и приятелей. О том, что ценой полной суверенности становится одиночество, писал французский прозаик Бенжамен Констан "Независимость приводит к одиночеству" (1806). Современный ему германский философ Георг Вильгельм Фридрих Гегель в своей "Феноменологии духа" (1807) убеждал, что только лишь освобождаясь от собственного окружения, человек может обрести свободу. Модернистский ("младопольский") лирик Казимеж Прерва Тетмайер провозглашал: "Одиночество вырабатывает силу - сильный человек стоит сам". Чешский левацкий философ Славой Жижек признался журналисту "Франкфуртер Рундшау": "Так, я сторонюсь людей, я мизантроп" (2012). И в последний раз польский философ Ян Мачеевский: "Классики современной философской мысли убеждали, что отдаление от иных людей – это единственный путь к тому, чтобы из животного стать Богом, сотворить себя заново" (2017).