Казавшаяся тем вьюжным вечером серая громада вокзала, оказалась выкрашенной в светло-горчичный. Обычно этим цветом отмечали государственные присутственные места, так что уже это о многом говорило. Ну и, конечно, качество недавнего ремонта: когда даже не потрудились замазать по новой места с отвалившейся штукатуркой, а просто тщательно и густо замалевали проблемные места. Бывшие когда-то что-то значащими каменные узоры — выделили белым, остальное — чиновничьим. Вот только насест для Худина с Мунином из-за бесконечных окрашиваний стал похож на неопрятную двузубую вилку, а сами птицы — откормленными пингвинами с далекого южного материка.
— Вышата! — пришлось оторвать здоровяка от парадных дверей, дабы он не оторвал давным-давно запертые створки. — Вход с другой стороны. Идем.
— И правда бывал тут? — все-таки удивилась девушка.
— На половину, — признался я.
— Это как?
— Дальше коморки сторожа не проходил.
— Не пустили? — округлила глаза Баженова.
— Некогда было, — лаконично пояснил я, пытаясь вспомнить, как же, троллья отрыжка, зовут хромоногого сторожа и его малолетнего родственника. Потому что он, племянник, как раз выворачивал из-за угла бывшего вокзала.
— Я Ведька, — радостно заорал тот сразу, как нас увидел. Чем в один миг решил половину моей беды. — Ведислав! Помните меня? Я тогда, пока вы с мертвяками бились, окнами вам светил! Помните?
Улыбнулся мальчишке и протянул руку для пожатия. По-взрослому. Парнишка притормозил за сажень, степенно подошел и пожал. Как равный. И тут же, словно вновь кто-то включил в нем ребенка, снова затараторил:
— Дядька Тихомир-то с ночи отсыпается. Да сказывал, что вы должны сегодня прибыть. Наказывал, чтоб встретил, да показал тут все. Все у лодочного сарая. Там грек лекцию читает. Ну и ладью к воде готовят. Скоро же река вскроется. Дядька говорит, птицы раньше обычного прилетели — верная примета…
— Вышеслав, отдай топор Ведиславу, — велел я, и после того, как здоровяк передал бесформенный сверток парнишке, обратился уже к тому:
— Отнеси, пожалуйста, оружие в арсенал. Мы пока к сараю пойдем. Потом нас догонишь.
— Да я быстро, — легко согласился Ведька и исчез. И пока мы дошли до угла, он уже тяжеленной дверью хлопнул. Метеор, а не парень!
И правда, Ведька догнал нас на полдороги к лодочному сараю.
— Там, — махнул парень чуть в сторону. — Хускарлы на мечах бьются. А в сарае грек лекцию читает. Куда пойдем?
И выразительно посмотрел в сторону непонятных пока «хускарлов». А я понял, что если бы не наказ старого одноногого Тихомира нас встретить и проводить, мальчишка уже был бы там, где раздавались воинственные возгласы, и звенела сталь. Жаль только, что пришлось Ведьку расстроить. Вспышками «огней Одина»[39] и пением хорошо заточенного железа меня было не удивить, а вот лекция, читаемая греком, в клубе любителей скандинавского средневековья — это было любопытно.
Греком, конечно же и вполне ожидаемо, оказался небезызвестный всем нам лицейский учитель гимнастики Аполлон Рашидович Иоаллиадис. Ворота в лодочный сарай были приоткрыты, так что даже его еще не увидев, отлично услышали знакомый бас:
— …Так богатые стремятся к богатым, тако же и сильные должны объединяться с сильным, — грохотала в не особенно большом помещении греко-татарская философия Апполона Рашидовича. — Потому что деньги — это пыль и ничто. И только сила и воинская удача имеют значение. Только они, в нашем жестоком мире, верная дорога к уважению и власти. Ибо сказано великими предками: Сила — это власть!
— Курносый, что? — негромко хихикнула Ксения. — У «медоведа» конспект лекций стащил?
— Не, — в полный голос гаркнул Вышата. — Это послание к клубам принца Хэльварда. В газетах сегодня пропечатали. Оне на мидсумар[40] всеимперский фестиваль объявили.
— Все верно, — грохнуло из-за ворот горловой трубой Иоаллиадиса. — Слышу глас Ромашевича. Входите, молодой человек.
40
Мидсумар (midsommar) — праздник середины лета. Празднуется в самый длинный день в году.