Лоп, ничего не понимая в этом бреде, изумленно вертел головой от Гальярда к Грасиде. Писать этакую чушь в протокол?! Про кобеля и какую-то тетку?! Гальярд стиснул распятие на четках, нарочито глядя в стол; а Грасида… Грасида была еще интереснее. Она чуть приподнялась (и напрягся охранник у дверей), потом опять села, потом сцепила руки замком и опять расцепила… раскрыла рот, закрыла его снова. Наконец посмотрела прямо на Антуана — впервые за весь допрос: до этого девушка поднимала глаза только на Гальярда, а теперь словно заметила, что инквизитор сидит за столом не один.
Антуан вконец смутился под ее взглядом. Улыбнулся ей, как ребенку или убогой — неуместность улыбки покоробила его самого — и сказал, слегка разводя ладонями (в одной — перышко, в другой — ничего), сказал, как будто очередная глупость все объясняла:
— Я сам из Мон-Марселя… Своих пять лет не видал.
— Да, — просто и невпопад ответила Грасида, глядя круглыми галчиными глазами. И, вдруг испугавшись этого слова, первого человеческого слова, сказанного ей за сегодня, крепко закрыла лицо ладонями — как калитку захлопнула. Гальярд для проформы еще подождал немного — не будет ли продолжения у диалога; но продолжения не было, только тихое сопение девчонки из-под ладоней. Да Лоп пару раз осторожно кашлянул по левую руку.
— Сегодняшний допрос окончен, — главный инквизитор встал, с шумом отодвигая кресло, и за ним поднялись остальные двое. Ему одному изо всех досталось кресло со спинкой — то самое, что стояло раньше внизу, в столовой. Кресло со спинкой — это хорошо: к концу допроса начинает зверски ломить шею. — Ферран, уведите подозреваемую.
Девушка вскочила, будто смертельно боясь, что охранник к ней прикоснется. Не отнимая рук от лица, шелестнула к двери. И один Антуан с его хорошим молодым зрением видел, как мокрыми пятнами между пальцев блестели ее глаза, пока она не развернулась спиной. На него глядели.
Антуан вдруг понял, что за допрос не успел различить, какого цвета у нее глаза. Сплошной мокрый страх. Не поймешь — темные или светлые.
Брат Гальярд решил рискнуть. Он отлично понимал степень риска: высокая то была степень. Он думал, пока изголодавшиеся братья угощались на кухне остывшими печеными яйцами и сыром, таким же холодным и вкусным, как и раньше. Он думал и потом — пока они с Антуаном шагали по залитому вечерним солнцем городу наверх, за остроконечные стены сите, где Гальярд хотел показать младшему нечто прекрасное: собор, в котором проповедовал сам отец Доминик. Он думал и после, в соборе Сен-Назер, опустившись больными коленями на узорные плиты — пока юноша восторженно ходил по многочисленным капеллам, любуясь лепниной и читая подписи под гробницами и статуями. Где-то на полпути из верхнего города обратно в бург, на мосту через зеленый и пока еще полноводный Од, журчавший по желтым камешкам, Гальярд наконец додумал.
— Брат секретарь, — сказал он осторожно. Антуан повернул лицо, еще такое смущенное. Есть люди, которых горести старят; к ним относился и сам Гальярд. Антуан же, напротив, из-за детских своих напастей как-то замедлил расти: не казался он и сейчас двадцатилетним мужчиной. Особенно в присутствии старших.
— Брат секретарь, у меня к вам есть весьма ответственное поручение.
Само ожидание, сама готовность. Дай Бог, чтобы получилось, и чтобы… чтобы ему не повредить.
— Как думаете… смогли бы вы посещать в течение нескольких дней эту… заключенную[11]? Эту девочку Грасиду. Посещать не как следователь, но как… э… как проповедник и как… э… друг?
Договорился… что покраснел не хуже Антуана. Дурацкое слово «друг» — в наш развращенный век скользкое оно какое-то стало, аж стыдно за родной язык. Особенно гадко краснел шрам, который Гальярд ясно чувствовал на щеке как горящую полоску. Хорошо хоть, левой щекой, на которой шрам, он был обращен сейчас не к спутнику, а к железным перилам моста, к желтой реке Од.
Антуан от неожиданности встал как вкопанный. Ударил посохом о камень — так что едва искру не высек. А может, и высек, кто ж на солнце разглядит. Прохожие, чинно прикасавшиеся к полям шляп при виде монахов, теперь косились непонимающе.
— Отец Гальярд! Как вы могли…
— ???
— ….как вы могли догадаться, — тихо договорил молодой монах. — Я же все думал — как я вам скажу? Как… как объясню… что она — бедная. Такая бедная, что ей не следствия бы, а просто человека, любого, хоро… нормального. Чтобы поговорить чуть-чуть. Она… она же бедная, как моя… мама.
11
Притом что разговор — как, собственно, и допрос — ведется на народном языке, провансальском (окситанском), Гальярд в поисках нужного слова выбирает — неожиданно для себя — латинское: immurata, которое также может означать и затворницу. Любую женщину, закрытую в четырех стенах.