Гладко зачесанные назад волосы пребывали в идеальном порядке, лишь одинокая прядь, залакированная до состояния иглы, опускалась над правым глазом, заканчиваясь у края губ. Узкое лицо в сочетании с жесткими чертами, а также острой линией скул создавали впечатление неестественности, художественной нарочитости, будто не живой человек сидел в изящном кресле, а некое идеалистическое представление о совершенном аристократе-воине. На лице бесстрастной маской застыло выражение скорбного внимания и отстраненной печали.
Князь и герцог. Землевладелец, живущий ради приращения семейных уделов, и наемник, презирающий любое занятие кроме войны. Выдающийся пехотный командир и мастер кавалерийских атак. Смертельно опасные люди, волею судьбы, бога и могущественных владык переданные под ее, Флессы, руководство.
«Вы у меня, гиеновы дети, пройдете по струнке и прыгнете по команде!»
— Итак, — Флесса склонилась чуть вперед, тщательно контролируя угол, чтобы это выглядело исключительно как проявление вежливости, ни единым градусом дальше.
— Определенно, слава опережает вас, достопочтенные. Я искренне рада узреть столь достойных мужей воочию.
Елена возвращалась домой, пытаясь удержаться на грани между терпимым настроением и «да пошло все!». Размолвка с Флессой будто запустила цепь неприятностей, начиная с утреннего припадка и заканчивая… А собственно еще ничего и не закончилось, день близился к завершению, но последние лучи заходящего солнца еще цеплялись за флюгеры и печные трубы, раскрашивая черепицу в бледно-розовые цвета.
Началось все с того, что тюремный исповедник впервые за долгие месяцы вмешался в целительный процесс и принялся настойчиво выпытывать — зачем лекарка протирает руки «мертвой водой»? И для чего купает инструменты в плошке с той же самой жидкостью? Посылать служителя культа было невежливо и чревато, несмотря на то, что Ойкумена и близко не страдала религиозным фанатизмом средневековой Европы[39]. Кроме того лысый пузан откровенно мешал, а операция по вправлению суставов выдалась сложной. Поэтому Елена досадливо и торопливо пересказала якобы услышанный от некоего медика слух о невидимых глазом тварюшках, кои вредят, испражняясь в раны. Как ни удивительно, монах более чем удовлетворился объяснением и сразу отстал с довольной улыбкой.
Зато пристал Динд, робко, невыразительно, удивительно не к месту. Елена как раз пыталась остановить кровь у матереубийцы, который, чтобы избежать казни через расклевывание воронами, «вскрылся» обломком гвоздя, причем крайне удачно, резанув точно и глубоко. Теперь он умирал, а по тюремным правилам заключенного следовало вылечить или хотя бы подлатать, а затем подвергнуть повторной казни, потому что случайная смерть правосудием считаться никак не может.
Кровь никак не хотела останавливаться, свертываемость была ни к черту, видимо из-за тюремной кормежки. Красная жидкость упрямо сочилась сквозь корпию и повязку, не помогал даже жгут, когда лекарка сняла его, кровотечение возобновилось. Елена скрипела зубами, возясь грязными по локоть руками и прикидывая, что тут еще можно сделать. То ли попробовать расширить рану и прижечь сосуд, то ли наложить жгут еще раз, авось второй раз поможет.
Пациент орал, дергался в оковах и всячески мешал целительным процедурам, отлично понимая, что на кону относительно быстрая и немучительная смерть против ужасающих страданий. Динд стоял за плечом, все время одергивая новенькую куртку с затейливой бахромой по нижнему краю и оловянными пуговицами — одежда выходного дня, неуместная в тюремном подвале.
— Да? — сквозь зубы прошипела Елена.
— Я… это… — влюбленный помощник палача мялся и смотрел по сторонам, видимо надеясь, что лекарка сумеет прочитать мысли.
— Все, — устало махнула рукой Елена, затягивая жгут. — Медицина бессильна. Перекручу по второму разу, кровь остановится, но рука отомрет.
На самом деле она, конечно, сказала не «медицина», поскольку такое понятие во всеобщем языке отсутствовало. Но тюремщик понял и досадливо махнул рукой:
— Опять птички голодные, зачем только яму копали…
Писец заскрипел коротким, многократно чиненым пером по листу самой дешевой бумаги, протоколируя событие. Злодей дико и радостно хохотал, поняв, что расклевывание не состоится. Тюремщик вынул из поясной сумки краткий сборник тюремных правил в потемневшем от времени деревянном переплете. Откинул крышку и долго мусолил чудовищно засаленные страницы, где отдельные буквы и слова смазывались в сплошные полосы от края до края страниц. Динд шумно сопел, нетерпеливо ожидая, когда они с женщиной останутся наедине.
39
Строго говоря, подобные вещи лучше прописывать в тексте, но чтобы не множить нарратив я вынесу этот вопрос отдельно. Дело в том, что именно Церковь Пантократора в свое время оказалась у истоков затяжного кризиса, который в итоге расшатал Старую Империю, приведя к фактической религиозной войне и расколов единое государство. Несмотря на последовавший затем Катаклизм, который пустил в расход прежнее общество, аристократия не забыла, что в свое время ей приходилось занимать, по меньшей мере, одинаковое положение с церковниками, а временами и прогибаться под культ. Поэтому, несмотря на безусловное влияние и вес, церковь Единого до прежних высот могущества так и не поднялась. Во всяком случае, на момент описываемых событий. А что будет дальше — один Пантократор знает.