Она покачала головой, разжала наконец губы:
— Нет и нет, Эмиль. Отвечу тебе стихами Гюго: c’est bien que la terre et ciel, — c’est l’amour![13]
Кребс резко встал.
— Французы говорят: что слишком глупо для обычной речи, то — поют! У тебя, смею уверить, слишком много свободного времени, вот и лезут глупости в голову. Смею уверить, я позабочусь о тебе. Будешь работать. К станку станешь. В прачки определю.
— На благо рейха?
— Во имя моей репутации! Я офицер СС, и я не позволю марать мою честь! Да, смею вас уверить! Пойдешь работать. Иначе… Иначе ты можешь… вы можете заплатить дорогой ценой.
— Вы снимете наши черепа и будете палочками поглощать наши дышащие мозги, как древние китайские мандарины? Ты об этом прекрасно рассказываешь. Пожалуйста! Кому нужны сейчас мозги?
— Прекрати свои шуточки!
— Или поступишь, как твой старший брат?
— Я велю прекратить! — окончательно взорвался Кребс.
Эмма напомнила историю, которой он в свое время очень гордился и часто рассказывал друзьям. Старший брат в двадцатые годы был правой рукой шефа штурмовиков Рема. Жена и дети почти не видели его дома, он слишком был занят сражениями с коммунистами и социалистами. И вот однажды он застает в своем доме чужого мужчину. Жена объяснила: друг детства. Друг детства вообще ничего не мог объяснить и имел лишь одно желание — улизнуть. Но Кребс-старший, расстегнув кобуру, удержал: «Вы подзаросли, сэр, я вас побрею!» Тщательно намылил ему щеки и горло, тщательно, очень тщательно брил, то и дело наводя бритву на оселке и плотоядно щуря глаза. Выбрил. И потребовал плату. Но не бумажками. А мелочью. У того нашлась лишь десятипфенниговая монета. Кребс-старший проводил «клиента» до порога, благодаря и кланяясь: «Приходите еще, сэр, рады будем обслужить!» А для монеты он заказал специальный ларец, монету вделал в крышку и даже протирать его запрещал жене. Когда у него интересовались, что все это значит, он говорил: «Об этом у моей верной супруги спросите».
Любовник сошел с ума сразу после ухода, а жена выбросилась из окна через несколько недель. Суд не решился привлечь Кребса-старшего к ответственности, ибо не нашел состава преступления в действиях штурмовика, но среди товарищей он стал еще более популярным. Правда, это не помешало Гитлеру расстрелять его вместе с Ремом и другими вождями штурмовиков, как только они стали ему мешать.
Эмма встала, сунула босые ноги в меховые шлепанцы, накинула на себя шелковый халат. Принялась расчесывать волосы перед трюмо. Заговорила она как-то иначе, чем прежде. Слова произносила с остановками, сбивчиво, словно посредственная актриса, плохо выучившая роль.
— Говорят, маленькие горшки быстрее кипят… Но… почему ты кипишь, Эмиль? Ты же… ты же не какой-нибудь горшок? Ты… вместилище! Занимаешься изучением психики, настроений тысяч людей, целой нации… К лицу ли тебе, Эмиль, принимать так близко к сердцу измену… заурядной женщины?
— Жены!
— Hélas! Je sens trop fort ma misère![14]
— Сентиментальный вздор!
Эмма вздохнула:
— Эмиль, ты не опаздываешь на службу?
Он хлопнул дверью. Сапоги его прострочили по ступеням лестницы. Гулко стрельнула внизу входная дверь. Фыркнул мотор поджидавшей его автомашины.
Похоже, нынче сам господь бог не с той ноги встал. Дома жена вывела из равновесия, а на службе тоже ждали неприятности. Обычно сдержанный, хладнокровный рейхсминистр Гиммлер вдруг устроил сотрудникам их отдела колоссальную головомойку. Чуть ли не обвинил в том, что они даром хлеб едят. У него были к тому причины: несмотря на жесточайшие контрмеры, случаи саботажа на предприятиях не прекращались, по Германии то здесь, то там появлялись листовки и прокламации, выпущенные коммунистическим подпольем, пеленгаторы засекали работу все новых тайных радиопередатчиков…[15]
Домой Кребс возвратился издерганным и разбитым. Сразу же потребовал крепкого кофе.
— Фрау Эмма дома? — спросил у служанки, хотя по особенной тишине, по тонкому запаху духов знал: ее нет. Этими духами она пользовалась перед тем, как выйти из дому.
— Фрау Эмма обещала скоро прийти…
Старая женщина замечала что-то неладное в семье, была робка и пуглива, словно чувствовала себя виноватой в этом.
«Ушла к художнику? Но он в командировке. Возможно, приехал? Позвонить к нему?.. Тьфу, черт побери, я начинаю превращаться в песика, обнюхивающего все углы и столбики: не здесь ли оставила свой след подружка?..»
15
20 декабря 1941 года Гальдер записал в своем дневнике, что к тому времени в Германии и Франции было запеленговано 70 радиопередатчиков, работавших на противника.